Фаворитки
Шрифт:
Он отрицательно покачал головой.
— Нет? — воскликнула Клеопатра. — Ну что ж, ты по крайней мере откровенен. А почему ты не радуешься, что увидишь Египет? Это прекрасная страна.
— Для меня одна только страна прекрасна: моя родина! — сказал галл.
— Как называется она?
— Я из города Тарба в Бигорре.
— Но что же там такого, о чем ты так тоскуешь?
— Там есть горы и равнины, где я охотился на свободе, и зеленые папоротники, на которых я отдыхал; там есть быстрые ручьи, в которых
— Везде есть трава, источники и птицы!
— Ты ошибаешься, царица, не везде встречаются Пиренеи. Пиренеи есть только на юге Галлии.
— Да, и, быть может, также нет ли в Пиренеях какой-нибудь молоденькой девушки, воспоминание о которой сильнее запало в твою душу, чем воспоминание о земле, на которой ты родился? Признайся, ты любил и был любим на родине?
Андроник вздохнул:
— К чему воспоминания, — сказал он с горечью, — когда не принадлежишь самому себе, когда не знаешь даже, будешь ли когда-нибудь располагать собою!..
— Никогда? Почему никогда? Слушай, Андроник, ты меня интересуешь. Когда ты научишь моих солдат, то, если тебе хочется, отправляя тебя в Италию, я напишу Цезарю, чтобы он дал тебе свободу, чтобы он отослал тебя в твое отечество.
Физиономия стрелка засияла.
— Ты сделаешь это? — вскричал он.
— Сделаю, если буду довольна тобой.
— О, ты будешь довольна, потому что с этой минуты вся моя кровь принадлежит тебе.
— О! Я не потребую от тебя крови, Андроник, — возразила она.
— Чего же, царица!
— Я скажу тебе позже, в Александрии… Ступай. Не удаляйся от меня, мне приятно тебя видеть.
В самом деле, во время всего путешествия галльский стрелок почти постоянно находился около царицы. Он не только ел за ее столом, но по особенной благосклонности ему, по ее приказанию, подавали то же самое, что кушала она. Ей нравилось разговаривать с ним, заставлять его рассказывать наиболее замечательные случаи его жизни — по большей части охотничьи истории и описания битв.
Однажды вечером, грубо перебив его, она сказала:
— Но ты в своих рассказах никогда не говорил мне о любви, Андроник. Разве я ошибаюсь, предполагая, что в твоих горах есть молоденькая девушка, которая оплакивает твое отсутствие?
Стрелок печально улыбнулся.
— Нет, царица, — ответил он, — нет, ты не ошибаешься. Там есть молодая девушка, которой я оставил мое сердце.
— А! А! Вот видишь!
— Но любовь бедного крестьянина и пастушки может ли занять такую великую царицу, как ты?
— Должно быть, может, потому что я предлагаю тебе рассказать. Так ты любишь пастушку?
— Да, государыня.
— Как ее зовут?
— Фабьола.
— Который ей год?
— Ей было шестнадцать лет, когда я был вынужден вступить в легионы Цезаря.
— А сколько времени ты служишь?
— Будет
— Значит, Фабьоле теперь девятнадцать лет. Хороша она?
— Я ее люблю!
— Это значит все. Ты ее любишь… и ни одна женщина в мире не может сравниться с ней красотою, даже я?
Предлагая ему этот коварный вопрос, Клеопатра смотрела в глаза Андронику. Он вспыхнул, а она наслаждалась смущением, причиной которого была она сама.
— А потом? — продолжала она. — О, не бойся ничего! Я не рассержусь, если даже узнаю, что я не так красива, как пастушка Аквитании Фабьола. Она красивее меня? Говори!..
— Красивее?.. Нет!.. Фиалка не может быть красивее розы, но…
— Но, — продолжала она, — ты надеешься обладать фиалкой и не надеешься иметь розу. Ты благоразумен: для тебя фиалка — первый в мире цветок! Однако, положим, что тебе будет дозволен выбор. Понимаешь? Положим, что роза снизойдет до тебя — разве не будешь ты благодарен? Отвечай!
Возбужденная усилившейся страстью, при последних словах Клеопатра, лежавшая на подушках, наклонилась к прекрасному стрелку, стоявшему перед ней, предоставляя его взорам из-под своего корсажа из прозрачной египетской ткани часть самых сокровенных своих прелестей.
Андроник сладостно вздрогнул. Как ни мало был он прозорлив до сего времени, в эту минуту ему трудно было не понять природу чувств, внушенных им царице.
Но не сейчас, не тут же проявил он свое понимание этих чувств, поскольку был свидетель всей этой сцены, чего актеры даже и не подозревали. Это был Птолемей Менней — брат и супруг Клеопатры.
Без сомнения, этого супруга вовсе не следовало бояться, — бояться ребенка четырнадцати лет? Однако не обладая знанием своих прав, этот ребенок имел инстинкт, ибо, глядя на описанную сцену с середины палубы, где он стоял, он сердито сдвинул брови.
— Отвечай? — продолжала Клеопатра, сжимая крохотной ручкой мускулистую руку Андроника.
Царь бросился к ней.
— Клеопатра, — вскрикнул он, — смотри, как потемнело небо! Будет гроза. Разве ты не сойдешь в свою каюту?..
При звуках голоса Птолемея Клеопатра приняла быстро приличное положение, а Андроник отошел от нее на четыре шага.
В то же время оба подняли глаза к небу: оно было величественно. Ни одного облака не увидели они в лазури.
— Ты глуп, Менней, — сказала Клеопатра недовольным тоном. — Ты глуп с этой своей грозой.
— Ты действительно думаешь, что я глуп? — нетерпеливо возразил ребенок.
Наступило молчание, потом Клеопатра сказала:
— Ступай, Андроник, к своим братьям по оружию.
И, вперив свой взгляд в бледное лицо царя, она подумала: «Э! Э! У львенка начинают прорезываться зубы. Это надо принять к сведению, мы постараемся помешать ему кусаться».