Фаворит
Шрифт:
— Говори, что тебе надобно? — спросил его Потемкин.
— Гроб надобен, Гриц, а могила всегда сыщется.
Потемкин подал руку Екатерине, она сказала:
— До чего же долго люди живут в краях смоленских…
Они спустились по траве к берегу, там притихла низенькая, темная банька. Потемкин толкнул ветхую, скрипучую дверь:
— Вот на этом полоке и урожден был.
Екатерина зачерпнула из Чижовки воды, напилась.
— Идите к нам! — позвала свиту, показывая на баньку. — Не об этих ли хоромах сказывали, что настроил себе светлейший в ущерб верфям херсонским?.. Вот они, глядите!
Румянцев, кажется, был приятно разочарован,
— Нас ждут иные дела, — сказал он Рубану…
Булгаков уже был в Екатеринославе.
Екатерина вернулась в Петербург, куда из Москвы вскоре прибыл и «граф Фалькенштейн». Желая укрепить связи с Россией, Габсбург сообщил великой княгине Марии Федоровне, что его брат будет просить руки у ее сестры. Иосиф остановился у Кобенцля, но обедать ходил пешком в отель «Лондон». Он никого не принимал у себя, от приглашений в частные дома отказывался, отчего русские вельможи сложили о нем невыгодное мнение. В Кадетском корпусе ему представили графа Бобринского, намекнув на его происхождение, но Иосиф не удостоил юношу даже словом, зато по доброй воле визитировал фрейлину Саньку Энгельгардт и был с нею крайне любезен. Присутствуя при выходах Екатерины во дворце, император занимал место в толпе ее челяди, кланяясь Екатерине заодно с камергерами и камер-юнкерами. Этого никто не понимал! Зато все понимала сама Екатерина — Иосиф из ее рук получал право вести прежнюю завоевательную политику, только в ином, южном, направлении, потому и вел себя вроде верного сателлита перед могучим сувереном…
Когда он отъехал, Екатерина перевела дух:
— Уф! До чего же не терплю я особ венценосных: и скушны они, и заносчивы. Зато теперь, когда этот кот убрался, давайте, мыши и мышата, спляшем как следует…
Ланской вел себя тихонечко, никому не мешая. Не грабил, не свинствовал, не гордился. Кажется, ему принадлежит честь изобретения на Руси первого коктейля: фаворит употреблял токайское в смеси с крепчайшею аракой и ананасовым соком. Но для постоянного возбуждения организма этого вскоре оказалось мало…
8. КО ВСЕМУ ПРИВЫКНЕМ
Суворова в Казани не было — отъехал в Астрахань…
Прошка Курносов пошел на верфи, стал готовить корабли к спуску, чтобы сплавить затем вниз по матушке по Волге дивизию казанскую. Из газет было не понять, что затевается, но Марко Войнович, начальник Прошки, торопил парня, который и сам не желал в Казани задерживаться, влекло обратно — в Азов, к семье, к черным глазам Камертаб…
Ах, Казань, Казань! Не хотел мастер ворошить старое, но Данило Петрович Мамаев сам отыскал Курносова, смиренно просил хлеба-соли откушать. После войны простили вины ему, старик жил на покое казанском — лейтенантом флота в отставке.
— Спасибо, — отвечал Прохор. — Я кота вашего не забыл. «Умри, Базиль!» — и, помню, сразу он с лавки падал.
— Умер котишка мой, когда я каторгу азовскую отбывал. Не дождался хозяина, умер бедненький.
Вспомнилась (может, и некстати) случайная встреча с его дочерью, муж пьяный в состоянии непотребном. Спросил:
— А зять-то ваш служит или гуляет себе?
— Повытчиком в канцеляриях здешних. Знать бы мне тогда, что вы в чины выйдете, я бы Анюточку за вас
Марко Войнович был из далматинцев; на войне с турками проявил храбрость, свойственную всем южным славянам, но человек был неверный, каверзный. Он сообщил, что корабли, в Казани строенные, должны составить эскадру Каспийскую:
— Бакинского и Гилянского ханов будем строго наказывать, чтобы торговле с персами не препятствовали…
Прошка отплыл в Астрахань, доставив туда первый батальон солдат для Суворова. Адъютант полководца Аким Хастатов (из армян) привез парня на дачу Началово, что в двенадцати верстах от города. На огороде и в саду ковырялись солдаты — без кос и буклей, коротко стриженные. Хастатов провел Курносова в столовую, гудящую от множества комаров, для которых и день не помеха: крови жаждали! Под овальным портретом «Суворочки» сидел сам Суворов, поодаль от мужа обедала его жена, и Прошка сообразил: «Видать, не в ладах живут». Между супругами, разделяя их, вкушал пищу протопоп, навязанный стараниями Потемкина — к покаянию и умиротворению обоюдному.
— Сядь там! — указал Суворов мастеру и велел подать ему водки и каши. Затем сообщил, что Прошка из Азовского адмиралтейства переписан в Херсонское. — Вам, сударь, срочно ведено к Днепру ехать. Таково от светлейшего ордером указано. Ныне плоскодонок уже не делать. Херсону фрегаты и линейные корабли строить. Светлейший уже в Кременчуге, не мешкайте…
Прошке повезло. Если бы не этот ордер Потемкина, пришлось бы плыть к берегам Гиляни, а там Ага-Мухамед-хан разбил русские корабли, вырезал матросов, а самого Марко Войновича императрица потом из плена ханского выкупала — за деньги! Голубые поля льна застилали дальние горизонты.
— А без льна — как? От пеленок до савана во льны обертываемся. Да и флоту без парусов не плавать…
Через Брянск и Путивль светлейший ехал в Кременчуг, счастливый, что оторвался от двора и теперь можно пожирать чеснок сколько хочешь! Украина зашумела могучими дубравами, и оба они, Потемкин и Рубан, догадывались, что скоро здесь даже палок не останется — для флота растущего много потребно дерева!
— Запиши, Вася, — велел Потемкин, качаясь в карете на диванах. — Чтобы, ради лесов бережения, брали примеры с молдаван да валахов: они из плетней да глины мазанки строят.
Рубан подсказал, что плитняк на Ингульце дешев.
— Из него известь хорошую выжигают.
— Ты пиши, все пригодится. — Потемкин задремывал, снова пробуждался.
— Солдат на работах пользовать, неделю в месяц отдых давая. За день земельных работ — пятачок, за день каменных — гривну. От этого, я чаю, прибавок в мясе им станется. Колодников же иногда следует водкой угощать, чтобы вконец не озверели. А водку кушая, о спасении души задумаются…
Средь глубокой ночи светлейший проснулся:
— Вася! О чулках запиши… нужны чулки дамские! — И, прильнув щекой к бархату дивана, заснул еще крепче.
Пока Екатеринослав строился, главным городом почитался Кременчуг, которым управлял хороший человек Иван Максимович Синельников, старый приятель светлейшего (и дальний родственник поэта Державина). Он сразу повез князя смотреть пороги Ненасытецкие: возле них уже основались новые селения — Войсковое, Николаевка, Васильевка; в аккуратно окопанных треугольниках цвели персидские розы. Над обрывом — беседка, где путников ждала закуска. Под ними грохотала стремнина, ворочая камни. Это место называлось в народе «Пеклом». Светлейший ел вишни, плевал косточки в водяную погибель…