Фаворит
Шрифт:
«И я, государь Петр Федорович, во всех винах прощаю и жаловаю вас: рякою с вершин и до устья и землею, и травами, и денижным жалованьям, и свинцом, и порахам, и хлебным провиянтом. Я, великий государь амператор, жалую вас…»
Тут все дружно заговорили:
— Ох, горазд Почиталин писать…
На хутор съезжались верховые казаки, слушали манифест. Угождая старообрядцам, Пугачев обещал, что старую дониконианскую веру распространит на всю Русь-матушку, всех русских людей заставит носить бороды. Потом казаки давали клятву служить ему охотно и верно, вздымали над собой двуперстие.
Самого лучшего
— С Богом! — призвал он казаков в дорогу.
На знаменах были раскольничьи кресты, ветер развевал знамя Голштинии — знамя императора Петра III.
Так просто все начиналось…
ДЕЙСТВИЕ ДЕВЯТОЕ. Перед бурей
Потом приехал некто богатырь. Сей богатырь по заслугам своим и по всегдашней ласке прелестен был… мы письмецом сюда призвали неприметно его, однакоже с таким внутренним намерением, чтобы не вовсе слепо по приезде его поступать, но разобрать, есть ли в нем склонность?
1. ПЕТЕРБУРГ-БАХЧИСАРАЙ
Все нравилось в русской столице Шагин-Гирею, который целый год алчно поглощал впечатления русской жизни. Правда, поначалу он не захотел снимать татарскую шапку, символ происхождения от самого Чингисхана, но Екатерина подарила ему свою меховую шапку, которой Шагин-Гирей и соблазнился. Раскланиваясь перед важным господином в парадной ливрее, он кланялся лакею. Но, скинув шубу на руки скромно одетого старика, принимал за лакея великого визиря графа Панина… Петербург! Он казался Шагин-Гирею фантастичен, особенно в сиреневые зимние вечера, когда для обогрева прохожих дворники складывали на улицах костры из бревен и громадное пламя бушевало всю ночь на уровне крыш петербургских дворцов. Отсюда, с берегов Невы, Бахчисарай представлялся ничтожной бедной деревней.
Князь Долгорукий-Крымский, проживаючи с семьею в Полтаве, оставил при Сагиб-Гирее политического резидента Веселицкого, который и отписывал в Петербург, что молодой хан подпал под вредное влияние дервишей и муфтиев. Эти кляузные базарные старцы с утра пораньше трясут перед ним своими бородами: «Нам ли ходить в русскую Дверь, если за морем Порог Счастья, падишах за наши мечети переставит вселенную вверх ногами, да мы и сами отделаем гяуров московских саблею!..» Веселицкого татары в Бахчисарае спрашивали: почему русские войска не уходят из Крыма? Резидент отвечал, что, если они уйдут, тогда придут турки:
— Мы вашу же вольность своим оружием охраняем!
— Если мы вольны в себе, — отвечал Сагиб-Гирей, — то вольность не нуждается в охранении. Я не стану целовать грамот вашей кралицы, я не возьму от нее подарков — пера и сабли.
Веселицкий сказал, что халаты от султана они брали, отчего же не принять перо с саблей? В распрях повинны знать татарская и духовенство, но простой народ, если бы не был запуган вами, давно бы уже принял российское подданство, как это делали практичные ногаи. Наконец, Веселицкий заявил хану честно:
— Если бы не мы, ты и трех дней не усидел бы здесь!
Сагиб-Гирей нехотя согласился на русское покровительство. Но знатные татары еще уповали на
Екатерина уже разгадала характер Шагин-Гирея, причем ее мнение совпало с мнением турецких историков: «Честолюбие рано погасило румянец щек и зажгло алчным блеском его глаза, с молоком матери он впитал желчь обид и яд подавленных стремлений». Молодой калга был очень далек от дипломатии и способен лишь на сделку. Екатерина посулила ему создать великое Крымское ханство, но для этого пусть он сначала поставит личную печать на официальной бумаге.
— …А в грядущем вас ожидает слава реформатора, какую в России имеет наш император Петр Великий.
Большая и прожорливая свита Шагин-Гирея ссылалась на законы Корана: если раньше они уступали русским, то лишь по праву побежденных, а сейчас нельзя ставить печать на сенеде (договоре) с Россией, ибо у нас с нею мир. Шагин-Гирей отвечал свите, что Турция держала татар веками в небрежении и дикости, а Петербург с его чудесами приносит татарам цивилизацию и роскошь.
— Тогда мы уедем отсюда, — пригрозила ему свита.
— Я и без вас поставлю свою печать на этом сенеде…
Екатерина отпустила татарских мурз на казенных экипажах, и они, появясь в Крыму, внесли еще большую смуту в ханстве. Положение русских гарнизонов в городах Крыма стало тревожным… Екатерина одела Шагин-Гирея с ног до головы в самое нарядное платье европейского покроя, пальцы красавца были унизаны перстнями; получая по сто рублей на день, он катался в роскошной карете, ел на серебре и золоте.
Никита Иванович Панин вызвал калгу к себе:
— Мы сделали твоего брата ханом, чтобы правил Крымом он, а не толпа озверелых мулл и базарных муфтиев. Не так ли?
— Я живу здесь, — отвечал Шагин-Гирей, пряча в пышное жабо бороду, — а мой брат — в Бахчисарае… Что я могу поделать?
Панин подарил ему набор томпаковой посуды:
— Придется тебе, калга, ехать в Бахчисарай, чтобы навести там порядок, согласно тому сенеду, который ты заверил печатью.
Вперевалочку вошла Екатерина, за нею плелся старый и мудрый драгоман Осип, бывший янычаром в Турции и мамелюком в Египте, который свободно владел восемнадцатью восточными языками. Екатерина говорила без промежуточных пауз, уверенная в очень высоком мастерстве переводчика:
— Кажется, все уже ясно… Надо будет, так и перемену в Бахчисарае произведем: на место Сагиб-Гирея сядешь ты, верный сокол степей ногайских… Что вам пользы от султана? А здесь ты сам видел преимущества европейской жизни, я не держала своих дверей от тебя закрытыми, ты видел все, как есть. Я считаю тебя татарским дофином, который вправе стать татарским королем! А сейчас поедем, дружок, со мною — в Смольном монастыре нас ожидает чудесное зрелище: танцы под музыку очаровательных девиц…
Разговор был продолжен в карете: