Фаворит
Шрифт:
– Скажи-ка, раз ты уж такой знаменитый сыщик, а как насчет того, другого дела? Продвинулось что-нибудь?
– Да не особенно, – сказал я. – Хотя я знаю гораздо больше, чем на прошлой неделе, и надежды не теряю. А ты ничего нового не слышал?
– Ни звука. Не сдаешься, значит?
– Нет, – сказал я.
– Ну что ж, желаю успеха! – сказал Сэнди ухмыляясь.
Служитель просунул голову в дверь.
– Жокеи, выходите, – сказал он. Приближалось время первой скачки. Сэнди надел шлем и затянул завязки. Потом он вынул вставные зубы – два средних резца
Дождь продолжал лить и через час, когда я вышел скакать на Палиндррме. Пит ждал меня в паддоке. Вода стекала ручьями с полей его шляпы.
– Ну, разве не чертов день? – сказал он. – Одно утешение, что тебе приходится мокнуть, а не мне. Я уже наглотался воды по горло, пока скакал. Надеюсь, ты хорошо плаваешь?
– А что? – спросил я, не поняв.
– А то что, если ты пловец, ты умеешь держать глаза открытыми под водой.
Я думал, что это одна из его неумных шуток, но Пит был серьезен. Он показал на очки, висевшие у меня на шее.
– Это тебе не понадобится сегодня. Такая грязища из-под копыт, моментально заляпает.
– Тогда я их опущу.
– Сними их совсем. Они только мешают, – сказал он.
Я снял очки и, поворачивая голову, чтобы перекинуть резинку через шлем, увидел человека, проходящего по ту сторону ограды паддока. Народу там почти не было из-за дождя, и я ясно разглядел его. Это был Берт, тот самый, который прогуливал лошадь возле фургона в Мейденхедском лесу. Один из шоферов фирмы «Такси Маркони».
Он не смотрел на меня, но его вид вызвал у меня неприятное чувство, что-то вроде шока от удара электричеством. Что его сюда принесло? Может быть, он проехал все эти сто сорок миль только для того, чтобы насладиться вечерней скачкой под дождем. А может быть и нет.
Я посмотрел на Палиндрома, медленно плетущегося по кругу под своей непромокаемой попоной.
Фаворит... Верняк!
Я вздрогнул.
Я знал, что уже несколько продвинулся по пути к своей жертве – к человеку, виновному в смерти Билла, пусть он сам, как и прежде, оставался мне неизвестным. Я пренебрег его настойчивыми предупреждениями и опасался, что оставил слишком заметный след и мог из охотника сам стать жертвой. Я нутром чувствовал, что Берт в Бристоле не один и что меня в третий раз предупреждают.
Но бывают минуты, когда приходится презреть интуицию, и это была одна из таких минут. Палиндром – фаворит... Что было сделано однажды, может быть повторено, и где-нибудь на залитой дождем скаковой дорожке меня, быть может, уже ждет новый моток проволоки... Я был уверен в этом, что бы там ни подсказывала логика.
Было слишком поздно отказываться. Палиндром был фаворит, на которого уже сделаны ставки, и он был в отличной форме – ни хромоты, ни кровотечения из носу, ни одного весомого предлога, для того чтобы в последнюю минуту можно было снять его со
Если бы я просто так, без всяких объяснений, отказался дать Палиндрома для участия в скачках, у меня были бы отняты жокейские права и я никогда больше не был бы допущен на ипподром.
Если бы я сказал распорядителям, что кто-то хочет с помощью проволоки подстроить падение Палиндрома, они, может быть, послали бы служащего на скаковую дорожку осмотреть препятствия, но он не нашел бы там ничего. Я был убежден, что если проволока будет натянута, то это произойдет в последний момент, как и в случае с Биллом.
Если я буду участвовать в скачке, но стану держать Палиндрома и не полезу вперед, проволоку могут не натянуть вообще. Но у меня упало сердце, когда я поглядел на лица уже скакавших сегодня жокеев, надо было видеть, в каком состоянии они вернулись с предыдущей скачки. Лица, камзолы. – все было заляпано грязью так, что невозможно было различить их цвета даже в двух шагах. Мои собственные цвета – кофейный и кремовый – были бы и вовсе неразличимы. Человек, ждавший с проволокой в руках, не смог бы с уверенностью сказать, какая лошадь идет первой, но он, несомненно, ждал бы меня и действовал соответственно.
Я взглянул на других жокеев в паддоке, неохотно снимавших плащи и садившихся на лошадей. Их было около десятка. Это были люди, которые многому меня научили и считали меня своим человеком, люди, общением и дружбой с которыми я наслаждался не меньше, чем самой скачкой. Если бы я подставил кого-нибудь из них под удар вместо себя, я больше не смог бы смотреть людям в глаза.
Ничто не могло мне помочь. Придется скакать на Палиндроме впереди всех и надеяться на лучшее. Я вспомнил слова Кэт: «Если предстоит что-нибудь действительно серьезное, плевать на опасность».
Плевать на опасность! В конце концов, я могу упасть в любой день и без всякой проволоки. Если я упаду сегодня с ее помощью – плохо дело. Но помочь ничем нельзя. И ведь я мог ошибиться: никто ее не видел, эту проволоку.
– Что с тобой? – спросил Пит. – Привидение померещилось?
– Ничего, все в порядке, – ответил я, снимая пиджак. Палиндром стоял рядом, и я похлопал его по спине, любуясь его великолепной, умной мордой. Теперь меня больше всего тревожил Палиндром – пусть хотя бы для него эти десять минут не окажутся последними.
Я вскочил в седло и, посмотрев на Пита сверху, сказал:
– Если.., если Палиндром упадет во время этой скачки, пожалуйста, позвони инспектору Лоджу в Мейденхедский полицейский участок и расскажи.
– Какого черта?.. – начал Пит.
– Обещай мне, – сказал я.
– Ладно. Но я не могу понять... Ты же сам можешь сказать ему, если хочешь! Ничего с тобой не случится.
– Может быть, и нет, – согласился я.
– Я тебя встречу на почетном кругу для победителей, – сказал он и похлопал Палиндрома по крупу, когда мы тронулись.