Фаворит
Шрифт:
– Тебе хорошо смеяться, – сказал Дэн, натягивая чулок на колено. – А на мой размер вот не выпускают чулки.
– Скажи, чтобы Вальтер связал тебе на заказ, – посоветовал я. – У тебя трудный день?
– Три скачки, включая чемпионат по скачке с препятствиями, – сказал Дэн. – Пит записал на эти призы половину своей конюшни. – Он усмехнулся. – Я мог бы тебе рассказать о семье Пеннов, конечно, если тебя это интересует. С кого начинать? С дяди Джорджа, или с тети Дэб, или... – Он замолчал, натягивая шелковые брюки и скаковые сапоги. Его слуга, Вальтер, подал ему
Раздевалка наполнялась, в нее втискивались сверх всякого штата еще и ирландские жокеи, приехавшие на эту встречу, радостно возбужденные, говорившие оглушительно громко. Мы с Дэном перешли в весовую, которая тоже была переполнена, но там хоть можно было слышать друг друга.
– Дядя Джордж – настоящее сокровище, – сказал Дэн. – Я не хочу тебе о нем рассказывать, не буду портить впечатление, сам увидишь. Тетя Дэб для нас с тобой, приятель, – это достопочтенная миссис Пенн, тетя Дэб она только для Кэт. В ней есть какое-то холодное очарование, оно внушает, что она была бы с тобой грубо-пренебрежительна, не будь превосходно воспитана. Вначале она высказала мне свое неодобрение. Я думаю, она принципиально не одобряет все, имеющее отношение к скачкам, включая Поднебесного, дядю Джорджа и его идею насчет подарка Кэт ко дню рождения.
– Ну-ну, а дальше, – торопил я его, чтобы он перешел к самой интересной части репортажа, пока кто-нибудь другой не ухватил его за пуговицу. – Ах да, Кэт. Блистательная, неземная Кэт. Ты знаешь, строго говоря, ее имя Кэт Эллери, а вовсе никакая не Пенн. Это дядя Джордж добавил к ее фамилии дефис и свою фамилию Пенн, когда взял ее к себе. Он сказал, что так удобнее, чтобы у Кэт была его фамилия, это избавит ее от лишних разговоров. Что ж, правильно, – сказал Дэн не спеша, отлично понимая, как он меня дразнит своей медлительностью. – Она шлет тебе сердечный привет.
Я, почувствовал, как у меня потеплело на душе. В конце концов, Челтенхэмский фестиваль показался мне не таким уж плохим.
– Спасибо, – сказал я, безуспешно стараясь удержать самодовольную улыбку, так и расплывавшуюся у меня на лице.
Дэн задумчиво смотрел на меня, но я перевел разговор опять на скачки и вдруг спросил его, не слыхал ли он, чтобы Билл Дэвидсон упоминал о чем-нибудь, что ему показалось, ну, странным, что ли.
– Нет, не слыхал, – ответил он твердо, Я рассказал ему о проволоке.
– Бедняга Билл, – сказал он с гневом, – Какая подлость!
– Так что, если услышишь что-нибудь, что может иметь хоть какое-то отношение...
– Немедленно передам тебе, – обещал он. Джо Нантвич налетел прямо на Дэна, словно не видел его. Остановившись, он не извинился, как сделал бы всякий, а ступил шаг назад и пошел своим путем в весовую. Его глаза были широко раскрыты, взгляд был пустой и бессмысленный.
– Пьян, – сказал Дэн брезгливо. – От него разит, как из винной бочки.
– У
– У него их еще прибавится до вечера, тогда кто-нибудь из распорядителей унюхает этот аромат.
Джо снова появился с нашей, стороны. Действительно, его приближение сразу можно было почуять, Без всякого вступления он заговорил со мной:
– Я получил еще одну. – Он вытащил из кармана бумажку. Она была скомкана, а потом снова расправлена, так что ее словно изжевали, но то, что было написано на ней шариковой ручкой, было видно совершенно отчетливо:
«Болингброк. На этой неделе», – говорилось там.
– Когда ты получил ее? – спросил я.
– Она лежала здесь, на столике для писем.
– Быстро же ты успел нагрузиться, – сказал я.
– Я не пьян, – возразил Джо с негодованием. – Просто сделал наспех пару глотков в баре напротив весовой.
Мы с Дэном одновременно подняли брови. В баре напротив весовой не было наружной стены, и пить там – все равно что на сцене, на виду у тренера, владельца лошади и распорядителя. Может быть, для жокея существовал более верный способ профессионального самоубийства, чем сделать наспех пару глотков в этом баре перед скачкой, но я лично такого способа не знал. Джо икнул.
– Я думаю, глотки были двойные, – сказал Дэн улыбаясь. Он взял у меня записку и прочитал ее. – Что это значит – «Болингброк. На этой неделе»? Ты из-за этого в такой запарке?
Джо вырвал у него записку и сунул себе в карман. Кажется, он только сейчас понял, что Дэн все слышал.
– Не твое дело, – грубо бросил он.
Мне очень хотелось сказать ему, что это и не мое дело. Но он повернулся ко мне и сказал своим воющим, жалобным голосом:
– Что же мне делать?
– Ты скачешь сегодня? – спросил я.
– В четвертой и последней скачке. Сегодня эти проклятые любители забрали себе полностью целых две скачки. Это же свинство – оставили нам, профессионалам, всего четыре скачки, чтоб заработать на хлеб. Почему эти толстозадые джентльмены-наездники не отправятся к... – Он окончил грубой бранью.
Наступила короткая пауза. Дэн расхохотался. Джо был не настолько пьян, чтобы не сообразить, что он сел на своего конька, не подумав о слушателе. Он сказал самым ласковым голосом, на какой был способен:
– Ну, Аллан, ты же понимаешь, лично к тебе это не относится...
– Если ты при всем том, что думаешь о наездниках-любителях, хочешь моего совета, – сказал я, стараясь сохранить серьезное выражение лица, – иди и немедленно выпей три чашки крепкого черного кофе и потом старайся как можно дольше никому не попадаться на глаза.
– Нет, я говорю, что мне делать с этой запиской? – Джо был более толстокожим, чем дорожный чемодан.
– Не обращай на нее внимания, – сказал я. – По-моему, тебя просто разыгрывают. А может быть, тот, кто написал это, знает, что ты любишь топить горе в виски, и рассчитывает, что ты развалишься: стоит черкнуть тебе угрожающее письмо – и ты готов, больше и делать ничего не надо. Чистенькая, бескровная и эффектная месть.