Фаустерон
Шрифт:
Открыла ее с поспешностью, и я даже не смотрел на тряпки, которые она оттуда вытаскивала. Ужасно банально. Даже хуже, чем банально. Полное отсутствие вкуса, говорил я себе.
Что ж, поведение такой женщины можно предвидеть заранее. Очевидно, Фауст знал ее дольше и лучше, чем я. И вдруг его эксперимент, эксперимент на людях, вся эта борьба и соперничество показались мне смешными. Уважения к нему у меня поубавилось.
Я оставил их и пошел чего-нибудь выпить. Но они меня догнали.
– Налей!
– кричали они.
– Налей!..
Когда
– Почему ты так ужасно смеешься? Посмотри, как он смеется! Перестань морщиться, ты выглядишь гадким и старым, - сказала она мне. Даже не сказала, а крикнула. И только тогда я понял, что буквально захлебываясь от смеха. Ежи Фауст похлопал меня по спине.
– Ну вот, теперь все в порядке.
Можно ли представить себе нечто более удивительное? Однако это не все. Я должен рассказать и о том, что случилось позже, должен все описать, хотя руки мои снова трясутся с перепоя, будто резаные куры.
На дворе было много солнца.
Оно пробивалось сюда, к старой мебели и старым картинам. И слегка отвлекало внимание. Я представил себе, как отвратительно, вероятно. Ежи провел эту ночь. Наливая рюмки, он стоял ко мне спиной. Так ему было удобнее подойти к столу. Я смотрел на его руки. Они не дрогнули.
– Ты на меня обижаешься?
– спросил я.
– На тебя? Я же сам тебя привел.
Казалось, он примирился с судьбой. Сколько в этом было притворства? Вся его хищность исчезла без следа. А может, в нем ее никогда и не было. В конце концов, успокаивал я себя, ему есть куда возвращаться. У него оставались его исследования; кажется, с одной обезьяной, внизу, было не очень хорошо.
Я сказал ему:
– У тебя есть твои опыты, есть что делать.
– Вы от меня уедете?
– спросил он.
Этот же вопрос он задавал и вчера.
– Не будем же мы жить втроем,
– Не нервничай. Тебе нельзя нервничать. Только скажи, на что вы собираетесь жить?
Мне вспомнилось, как легко перешла она к новому пункту повестки дня. Было уже далеко за полночь, и Ежи, пошатываясь, направился к своим обезьянам. Твердо решил к ним пойти. А мы уговаривали его: "Забудь о них, к черту". Однако он, видимо, злился, потому что она всэ режа танцевала и разговаривала с ним.
Как только он вышел, она придвинулась ко мне. Стояла рядом, рядом, легонько на меня опираясь. "Слушай, - сказала она, - неужели ты думаешь, что я останусь с Ежи? После всего, что случилось? Просто нужно было какое-то время, чтобы его успокоить. Да и от того надо было избавиться". Я был ошеломлен. Никак не ожидал ничего подобного, хотя это и было самым разумным из всего, что я до сих пор видел. "Так ты оставишь его?" "Конечно. Пусть поищет себе какую-нибудь дурочку. Ты же видел, что такое его искусственная молодость. Она только снаружи. Внутри он остался таким же, каким и был".
– "Но он тебя любит", - пытался я почему-то его защищать, но в голосе моем звучало другое. "Слушай, - сказала она.
– Любить - это нетрудно".
– "А что?" Она обняла меня и крепко поцеловала. "Вот что".
Его шагов мы не услышали. Он тихо вошел по своему пушистому, профессорскому ковру. И лишь когда он остановился за моей спиной, я почувствовал опасность и обернулся. Его сузившиеся глаза налились кровью. Что он потерял? В исследованиях победил, зато проиграл свое человеческое сражение. Меня выбрал, вероятно, только потому, что считал слабым противником. Обманывал самого себя этим якобы равным сражением.
И вот начался новый круг. Что он терял теперь? Я боялся, что он выберет самое худшее.
"Не получается у меня", - сказал он сквозь зубы.
"Поговорим откровенно, - сказала Лиза.
– Я совершенно не собираюсь оставаться с тобой. Я попыталась, но теперь не собираюсь".
"Не получилось", - повторил Ежи, обращаясь ко мне. Я отрезал: "Мы так мало знакомы, что я тебе ничем не обязан. И эти твои эксперименты на людях. Хватит с меня твоих экспериментов на людях. Ты не будешь больше делать экспериментов на людях".
"А ты что, запрещаешь?"
Я шел на него. Рука стискивала то самое пресс-папье, что и в первую стычку, твердую металлическую статуэтку (убейте меня, если знаю, кого она изображала).
Я сразу положил на нее глаз. На нее и его лицо. Опущенное лицо с зажмуренными глазами. Я поднял статуэтку. Он склонил голову еще больше. На меня не смотрел. Смотрел в сторону,
"Ты советуешь мне не делать опытов с людьми. Но почему?"
Мне казалось, что я его понял. Он не отклонился, когда я замахнулся, даже не защитил рукою лицо.
Я бросил статуэтку в зеркало, отражавшее нашу троицу. Оно разлетелось вдребезги. В единственном оставшемся осколке отражалась часть лица Лизы.
Он приручал меня. Посвящал в свои дела, даже если и хотел, чтобы я был легким противником - а я оказался сильнее. Он с каждой минутой терял, я же приобретал. Я отобрал у него то, что он приберег для себя. Лицо Лизы было искривлено истерической гримасой. Она выкрикивала: "Не хочу, чтобы из-за меня проливалась кровь". Мы оба смотрели на нее. Она сделала движение, будто хотела обнять Ежи. Заколебалась. Подскочила ко мне. "Забери меня отсюда. Забери меня отсюда. Скорее".
"Что мне делать, Ежи?" - спросил я беспомощно.
Он усмехнулся. Это была горькая усмешка.
"Я хотел вам сказать, - сказал он очень спокойно, - что опыт внизу не получился. С одним животным плохо. Весьма плохо".
На что мы вдвоем будем жить? Я думал именно об этом, когда он меня об этом спросил, Я ведь не Лиза. Я не мог об этом не думать.
– Постараюсь вернуться к прежней работе.
– Но это трудно. Мне кажется, ты не сможешь.
Меня взбесил этот его намек. Возможно, он прав, но зачем намекать?