Фауст
Шрифт:
За время осады императорские войска сумели неплохо организоваться. Первым у Павии оказался герцог Бурбон, прошедший маршем от Лоди, находившегося к северо-востоку. В начале февраля к Павии подошла основная часть императорской армии в Италии во главе с командующим Шарлем де Ланнуа. Теперь итальянская армия императора имела перевес в пехоте; у Франциска I было преимущество в кавалерии и пушках.
Не желая допустить взятия Павии, де Ланнуа начал обстрел французского лагеря. Французы занимали хорошо защищённую позицию в охотничьем парке. Обстрел, продолжавшийся около месяца, не принёс заметных результатов. Из-за острой нехватки провизии, боеприпасов и падения боевого духа жителей города императорская армия была вынуждена перейти в наступление.
Сражение началось туманным утром, незадолго до рассвета. Первыми в бой
Де Лейва возглавил атаку осаждённого гарнизона, ударившего в тыл французов. Когда дым сражения рассеялся, стало очевидным, что де Ланнуа одержал убедительную победу. Франциск I попал в плен, а его армия была рассеяна и обратилась в бегство. Всё это произошло в день рождения императора Карла V.
Едва ли Фауст удивился такому исходу. Более того, он вполне мог предсказать результаты сражения. По мнению виттенбергского математика и астролога Эразма Рейнгольда (1511–1553), «те, у кого Марс находится в четвёртом доме, означающем позицию упадка, не счастливы в завоеваниях»{276}. Марс у Франциска I находился в четвёртом доме.
Вскоре испанский гуманист Альфонсо де Вальдес (1500–1532) восторженно написал: «Кажется, сам Господь чудесным образом даровал императору эту победу»{277}. Франциск отступил, но до конца войны было ещё далеко. Французов изрядно наказали в битве при Павии, и вскоре они вернулись за добавкой.
Де Вальдес выражал обеспокоенность по поводу «того турка», и на то были веские причины. Продолжение французской агрессии предоставило османскому султану Сулейману I редкую возможность, и он двинулся маршем на Белград во главе огромной армии, насчитывавшей от 70 до 100 000 солдат. Польша и Венеция заявили о нейтралитете, и венгерский король Ладислас II (1506–1526) остался один на один с приближающимся грозным врагом. Ладислас бросил против превосходящего противника всю свою кавалерию. Это было актом отчаяния и благородства, тем не менее обречённым на провал. Наступление Сулеймана на Европу ненадолго задержалось лишь из-за необходимости усмирить восстания в Сицилии и Марамании.
В предсказании, сделанном Августином Бадером из Аугсбурга в 1527 году и повторенном Парацельсом, говорилось, что турки дойдут до Рейна, уничтожив существующий порядок и создав империю, в которой объединятся христиане, иудеи, турки и язычники{278}. Сулейман Великолепный ещё вернётся.
Разграбление Рима (1527)
Если верить «народной книге», Фауст вместе с императорской армией дошёл до самого Рима. Обойдя вокруг Вечного города, Фауст вернулся на западный берег Тибра, где располагался комплекс зданий Ватикана, чтобы увидеть дворец римского папы и «все кушания и яства, которые подносились папе»{279}. Дворцовый комплекс, который должен был видеть Фауст, включал неоконченную крепость Николая III (правил в 1277–1280 годах), достроенную Николаем V (правил в 1447–1455 годах), а также библиотеку и знаменитую капеллу Сикста IV (1471–1484), Бельведерский дворец Иннокентия VIII (1484–1492), башню Борджиа Александра VI (1492–1503) и огромный Двор Бельведера Юлия II (1503–1513).
Однако Фауста не интересовала архитектура. Прогуливаясь в тени впечатляюще огромных каменных сооружений, «он и его Дух сделались невидимыми» и проскользнули мимо стражи, состоявшей из швейцарцев, «проникнув в папский дворец, в те самые покои, где был папа»{280}. Всякий, кто пожелал бы уподобиться Фаусту, мог, к примеру, воспользоваться одним из трёх заклинаний «невидимости» из «Кодекса 849».
В покоях Климента VII (правил с 1523 по 1534 год) Фауст и Мефистофель увидели «многих слуг его святейшества и многих лизоблюдов и подхалимов».
Оглядевшись, Фауст из «народной книги» увидел там многое, что напоминало его самого: «гордыня, дерзость, упрямство, обжорство, пьянство, распутство, прелюбодеяние и всякое безбожное безобразие». Удивившись столь беспутной компании, Фауст повернулся к Мефистофелю и посетовал: «Думал я, что я один стал свиньей или скотом дьявольским». Почувствовав себя как дома, Фауст решил задержаться на время{282}.
В «народной книге» Фауст оставался во дворце три дня, наблюдая за тем, как римский папа устраивает один роскошный приём за другим. Выражая позицию автора-протестанта, которому не нравилась привычка папы то и дело благословлять и крестить рот, невидимый Фауст влепил папе пощёчину и громко расхохотался. Ошарашенный папа быстро нашёлся, объяснив сей случай проделками неприкаянной души, и тут же распорядился произнести мессу, чтобы эта душа покинула чистилище. Махнув рукой, папа остался сидеть за обеденным столом. Когда подали следующее блюдо, Фауст схватил его – и со словами: «Это моё» – исчез. Мефистофелю он приказал доставить вина и собственный кубок папы: «Чтобы погулять назло папе и его жирным увальням-аббатам»{283}.
Обнаружив пропажу вина, папа и его компаньоны снова обвинили во всём «неприкаянную душу». Ещё было сказано устроить мессы во всех церквях, звонить с каждой римской колокольни да вдобавок предать этого духа анафеме с помощью колокола, книги и свечи – атрибутов католического отлучения:
Колокол, свечка и книжка; колокол, книжка и свечка.
И вперед и назад, гонят Фауста в ад?{284}
«Колокол, книга и свеча» – это фраза из церемонии отлучения, принятой в Римской католической церкви. Епископ должен произнести эту фразу перед алтарём в присутствии двенадцати священников. Считается, что отлучение – это наиболее сильное проклятие в христианстве. Жертва проклятия лишается покровительства Святой Троицы: Отца, Сына и Святого Духа – и предаётся аду.
Епископ звонит в колокол, оглашая весть о духовной смерти, и закрывает Священное Писание, что означает отрешение проклятого от церкви, а затем гасит свечу или свечи и стучит ими о пол, в знак отлучения души от Света Божьего. По сути, обряд – это духовный приговор, а всякий отлучённый, в течение года не попросивший об отпущении грехов, автоматически попадает в еретики. При всей серьёзности обряда Марло не удержался, чтобы не вывести сатирический образ римского папы и его окружения, заставив монахов петь: «Будь проклят тот, кто унес вино его святейшества!» (III.2.101–110). В «народной книге» Фауст не смущается звоном колоколов и монашеским пением, напротив, он с удовольствием вкусил папских яств, после чего вызвал ужасную грозу, и унёсся из Вечного города{285}.
В «народной книге» нет упоминания о событии, несомненно предсказанном Фаустом. Этим событием была ещё одна победа Карла V, одновременно ставшая позором императорской армии. К стыду императора, кульминацией и венцом Итальянской кампании стало так называемое «разрушение Рима» 1527 года. Двойная игра папы римского Климента VII, пытавшегося уйти от влияния императора Карла V, привела Святой престол к сокрушительному поражению.
Карл V принудил захваченного в плен французского короля Франциска I подписать 14 января 1526 года Мадридский договор, условия которого были подтверждены торжественной присягой и рыцарской клятвой французского короля. По условиям договора Франциск соглашался взять в жены сестру императора Элеонору и отказывался от прав на владение Миланом, Неаполем, Генуей, Асти, а также от сюзеренитета над Фландрией, Артуа и Турне. Кроме того, в нарушение традиционных связей Франциск I должен был передать Карлу Бургундию. Королю следовало помиловать герцога де Бурбон, вернуть все конфискованные земли и компенсировать понесённые издержки. Франциск обязывался вступить в союз с герцогом Гельдерским и соглашался со всеми притязаниями Генриха д, Альбре (Генриха II Наваррского). В качестве гарантии Франциск соглашался передать Карлу V двух своих сыновей с обещанием личной сдачи в случае невыполнения требований договора. Удовлетворившись словом чести, в феврале 1526 года Карл V отпустил Франциска I из плена.