Фатьянов
Шрифт:
Иногда к нему приступала ревность, как лирический момент, и он изводил всех вокруг. Что это как не заниженная самооценка — плод долгой, пожизненной травли! Страдали тогда и домработница, и шофер.
Вот он вызывает Таню и спрашивает у нее:
— С кем это Галя говорила по телефону? Ты слушала, что она говорила?
Та отвечает:
— Да ничего я, Алексей Иваныч, не слышала…
— Ах, не слышала?! Ты ее покрываешь? Все! Ты у меня больше не работаешь!
Диалог мог быть и следующим.
Звонил
— Танюлечка-нянюлечка, возьми трубку и говори Галиным голосом! Быстро! Но не спеши!
Домработница:
— Да как это я буду говорить? Я же не артистка!
Фатьянов:
— Говори Галиным голосом! Останешься без работы!
Похожие «претензии» были и к шоферу.
— Куда ты ее возил?
— В Литфонд, — Отвечает шофер.
— Куда-куда?.. Уволю!
— В Литфонд…
И, бывало, легко лишались работы то домработница, то шофер, а то и двое сразу.
И так же легко возвращались, поскольку в них нуждалась семья, и по ним скучал сам Фатьянов. Тем более, что машину не раз угоняли.
Мир, тишь и благодать в доме выражались так:
— С Галкой у нас полный ажур… — Счастливый, говорил он по телефону Кларе Никитиной. — Михаил Иванович с нами и Таня с нами. Галке я купил такое голубое платье, ты бы видела — она сидит, как невеста…
Голубое платье он придумал. Вспомним «красный шарф из Японии», подаренный Татьяне Репкиной в день рождения. Таких красивых фантазий было множество. Он верил в них. Его представления о справедливой реальности, его титанические устои были подточены мелкотравчатостью литературных мандаринов.
— Если Алеша молчит — всем скучно, — Говорили те, кто его любил.
Ни один портрет не отражает лица Фатьянова.
Это было очень подвижное, подверженное смене настроений, лицо. Небольшая асимметрия придавала ему оттенок загадочности и плутовства. У Фатьянова были очень живые глаза, в которых отражалось все, что им говорилось и думалось: стихи, шутки, смех, порицание… Лицо это было говорящим. И все же среди людей Алексей Иванович никогда не молчал.
Константин Ваншенкин вспомнит его таким:
«…Алексей Фатьянов обладал душой широкой и нежной. Он был по-настоящему красив. Фотографии почти не передают этого: он как-то наивно застывал, каменел перед аппаратом. Это была удивительно колоритная фигура — зимой, в шубе с бобровым воротником, он напоминал кустодиевского Шаляпина. В нем вообще было много артистизма и просто актерского. Он был добр, вздорен, сентиментален. А чего стоили его рассказы! <…> Твардовский говорит в «Теркине»:
Что, случалось, врал для смеху, Никогда не врал для лжи.Здесь даже другое — вранье скорее детское, столь
Остается добавить, что многие называли Фатьянова «Теркиным» за особенности его веселого нрава. Можно было бы привести еще несколько его «портретов» из воспоминаний друзей, но по сути они мало отличаются друг от друга. Одно бесспорно — Фатьянов никогда не использовал свое обаяние в целях корысти. И никогда не перестраховывался, в угоду сильным мира сего…
3. «Декабрист»
Шлейф из легенд и бывальщин тянулся за ним, куда бы он ни поехал.
Его многократно исключали из Союза за мнимые «проступки», которые даже и не походили на проступки.
Однажды в Ялте они с Сергеем Никитиным выступали перед военнослужащими. Встреча, как всегда, прошла «на ура», и офицеры не отпускали писателей со сцены. Но им нужно было торопиться на самолет.
— Ради Бога, извините, нам надо спешить — вот билеты на самолет, — Извинились они перед залом и поспешили в аэропорт.
Замполит написал в Союз писателей докладную, обвинив выступающих в пренебрежении к аудитории. За всех привычно «влетело» Фатьянову. Никитин «не пострадал», а его друга постигла крайняя мера пресечения — исключение из Союза. Такое впечатление, что его все время кто-то мечтал глубоко ранить, обидеть, унизить. Его как будто недооценивали, и не могли простить ему многочисленные песенные удачи и народную любовь. И письмо неизвестного замполита похоже было на исполнение не приказа, но заказа «сверху».
И вот такую историю, похожую на ярмарочный лубок, довелось мне услышать в моих фатьяновских странствиях по Владимирщине.
Однажды во Владимире Фатьянов попал в число «декабристов». Так называли арестованных на пятнадцать суток нарушителей общественного порядка. Они по утрам подметали площадь перед рестораном «Клязьма».
Алексей Иванович был крупнее всех. Он взял десять метелок, растрощил их, связал вкупе — получился такой большой куст. И метет площадь, как все. Собралась толпа — Фатьянова стали узнавать. Один безногий фронтовик взял у него метелку и, заругавшись, забросил в сквер:
— Не позорь себя!
Тут же Фатьянова подхватили, стали качать. Площадь заполнилась народом. В это время через Владимир ехал проездом сам Гришин — первый секретарь МГК КПСС. Шофер посигналил — народ ни с места.
— Что тут происходит? — Спрашивает Гришин.
— Да Фатьянова чествуют, — Отвечают из толпы.
— Кто указание давал? — Уточняет Гришин.
— А никто. Сам народ, — Отвечают ему.
Гришин подозвал милиционера:
— Отпустить всех!