Фатьянов
Шрифт:
Дело почти духовное — сон. Авторов постановления, видимо, удивляло, что герою снятся не угольные шахты, а возлюбленная. В искренность их обвинений трудно поверить. Обвинили даже гитару, старинный русский инструмент — инструмент Аполлона Григорьева и Дениса Давыдова. Его сочли неподходящим и даже опошляющим героические трудовые будни донбасских угольщиков. Как водится, господ осудили лакеи, могущих — немогущие. А гонимая гитара в шестидесятые уже годы приобрела силу, которую можно смело назвать разрушительной по отношению к устоям советской государственности.
Но какова же была предыстория этого постановления? Чистый казус.
К осени
Его показывали в просмотровом зале. Все было тихо, мирно, гладко. Что и говорить, фильм скучноватый. Видимо, Иосиф Виссаринович заскучал, может быть, задремал, и захотел глотнуть свежего воздуха. Может, ему стало дурно, или он торопился к назначенному приему. В общем, Сталин встал и покинул зал как раз на той минуте, когда зазвучала песня. Не до лирики было вождю или живот заболел.
Идеологическая обслуга в ужасе тут же приказала прекратить демонстрацию ленты. Начали в панике крутить ее сначала — где кроется крамола? Но ничего такого не обнаруживалось — фронт, герои, шахтерские будни… Боевые сто грамм выпили, еще что-то из жизни… Стало быть, причина сталинского демарша в этой песне. Спешно заклеймили ее в ближайшие же дни в «Советской культуре», «Советском искусстве» и «Литературной газете». Иосиф Виссарионович вместе со всей страной прочел о запрете фильма и обвинениях в адрес его авторов.
— И как это все случилось, Галя? — Подтрунивал он над собой. — В какие такие вечера?
Она боялась за него и говорила:
— Прикуси язык-то, Алешка! — Она знала, что Павла Нилина, сценариста «Большой жизни», уже посадили.
А уже через месяц, 3 октября того же 1946 года, «Вечерняя Москва» опубликовала разгромную статью Н. Исакова «Размышления у нотной витрины». Она сочилась злобой. Она дышала иронией по поводу фатьяновской поэтики. Вслед — шквал статей. Порой их аргументация выглядела нелепой, смешной. Удивительно глупая, оскорбительная в своей глупости статья Ф. Солуянова о песне «По мосткам тесовым вдоль деревни» на музыку Мокроусова называлась «Право слово — весело!». Содержание было еще бездарнее.
Приводились стихи:
Запоешь ли песню в час заката — Умолкают птицы в тот же час. Даже все женатые ребята От тебя не отрывают глаз.Солуянов комментировал эти строки так: «По-моему, безнравственно ведут себя эти ребята. Таких не воспевать, а осуждать надо».
Не отвернулись от Алексея Ивановича только общественные организации. Многие, впрочем, только делали вид, что принимают всерьез постановления ЦК «по культуре и литературе». Люди жили своим умом… По-прежнему по радио звучали его песни. К нему приходили новые режиссеры, композиторы, с просьбой написать новые песни.
— Скандальной славы хотите? — Грозно спрашивал Алексей каждого из заказчиков. — Супы без лаврушки приелись? Будет вам по венку… По какому — уточнять не будем…
И работал. После 1946 года вышло еще 18 кинофильмов с песнями Фатьянова.
2. Еще одно «Постановление» 1946
В том же 1946 году, ближе к зиме, в ленинградской гостинице «Европейской» горячо шла карточная игра. В номере скучала, дыша на ладан, одна лишь пишущая машинка. Иван Дзержинский вышел из игры, подсел к машинке, и, скучая по роялю, «сыграл постановление»:
«Акт.
Составлен настоящий акт в номере гостиницы «Европа», принадлежащем гражданину Фатьянову в том, что в данном номере была обнаружена азартная игра в азартную игру «девятка», причем установлено, что владелец номера затеял эту игру с целью увода или отъема наличных денег у участвующих в этом противозаконном деянии. Присутствовали и принимали непосредственное и не по средствам участие следующие нарушители:
1. Супруга означенного шулера Фатьянова Галина (подросток).
2. Представитель народов СССР Аванов, (нацмен)
3. Жена Ивана Ивановича Дзержинского Женя (женщина)
4. Московский гость Коля (простодушный)
5. Айрапетянс (однополчанин, художник и историк, без денег)
На основании изложенного, руководствуясь советским законодательством, установлено, что Фатьянов занимался обманным грабежом не ответственных за свои поступки товарищей. Единственный свидетель, могущий изобличить мошенничество комбинаций вышеуказанного Фатьянова — товарищ Дзержинский, бильярдист, был уложен спать, для чего, очевидно, ему было дано снотворное. О чем и составлен настоящий акт на предмет привлечения товарища Фатьянова к уголовной ответственности, что с него причитается».
Жизнь молодая шла своим чередом.
Жизнь есть жизнь. С чем ее можно сравнить? Большая жизнь.
Репкины
1. На Арбате
На Арбате, в доме номер 44, что напротив Плотникова переулка, в 22 квартире проживал с родителями поэт Николай Глазков. В двенадцатой квартире обосновалась семья миловидной девушки Тани. Она была первой, кого полюбил Георгий — брат Николая Глазкова. В 1941 году они, студентами, вместе тушили на крыше зажигалки, вместе обмирали над руинами театра Вахтангова, вместе пилили свои кубы дров, по-своему приближая победу. Но когда закончилась война, Таня вышла замуж за литинститутского однокурсника Коли — Володю Репкина. Весь курс был на свадьбе: Глазков, Введенский, Межиров, Нагибин, Мейман, Гудзенко, Ройтман, Медников, Шергова… 15 июня 1945 года в двенадцатую квартиру пришло тридцать четыре человека поздравить молодоженов! Цветы, принесенные в подарок, целые охапки сирени, черемухи, нарциссов — ставили за портрет невесты. Две банки шпрот на столе и нарезанная кружочками колбаса обозначали закуску… Стихи читали все! Фрондирующий Межиров, автор стихотворения «Коммунисты, вперед!», вполголоса декламировал «Леди долго руки мыла, леди долго руки терла…». Звучали стихи Есенина. Все доверяли друг другу, как на фронте…
Утром муж и жена проснулись в своем семейном доме. Небольшой, укладистый чемоданчик перекочевал сюда из общежитского флигеля на Тверском бульваре. По утрам пили жидкий эрзац — кофе. Вдыхая его пары, слабо покашливал Володя, недавно переболевший туберкулезом. Супруги видели из окна комнаты процедуру променада важных арбатских голубей и слышали гомон дворовой детворы. Будь они там же и теперь, они видели бы из своего окна памятник знаменитому поэту-пацифисту Булату Окуджаве и слышали бы крики торговцев русскими сувенирами.