Фатум
Шрифт:
Николь нахмурилась. Будить ее среди ночи только ради того, чтобы дать ей свободу? Вряд ли. Тяжело вздохнув, девушка взяла со спинки кровати свое полотенце, вытащила из сумки тюбик зубной пасты и вышла из спальни. На самом деле, спальня – это громко сказано: тесная комнатушка, в которой они с Селеной ночевали, едва вмещала две кровати, стоящие у стенки, две прикроватные тумбочки и один узенький шкаф. «Заря», по документам будучи санаторно-оздоровительным комплексом, на самом деле была переоборудованным хостелом, где простой телевизор считался чем-то из разряда фантастики. Разумеется, у «верхушки» были совершенно иные
Селена и Николь, староста и зам. староста отряда соответственно, жили в отдельной двухместной комнате, в то время как их подопечные – помимо них группа насчитывала двенадцать человек – жили в соседних шестиместных «номерах». Они делили одну кухню (которая могла похвастаться только холодильником и микроволновкой), туалет и ванную: обыкновенный блок, каких на «Заре» было около десяти. С одной стороны, это было не так уж много, но с другой… Все воспитанники так или иначе пострадали от рук пришельцев, и как только Николь об этом вспоминала, ей становилось не по себе. Еще хуже было от того, что большинство жертв были детьми и подростками: видимо, к ним было проще втираться в доверие. И да, большую часть воспитанников составляли девушки.
По памяти добравшись до ванной, Николь юркнула внутрь, закрыла дверь и только тогда включила свет: она не хотела лишний раз беспокоить своих подопечных. Ее отряд состоял из ребят с примерно одинаковыми расстройствами: им всем в свое время неслабо промыли мозги. Но если Николь сумела найти своеобразный триггер, который вызывал у нее припадки, и научилась избегать его, то ее детям повезло меньше: многих до сих пор мучили кошмары, они плохо и тревожно спали и, в особо тяжелых случаях, им приходилось принимать лекарства, чтобы купировать приступы. Потому она не хотела лишний раз беспокоить и без того беспокойные юные головки.
Быстро приняв душ и умывшись, девушка переоделась: в ванной был шкаф с однотипными спортивными костюмами, разложенными по размерам. В плане условий для жизни база была невероятно удобной: здесь не было краж, скандалов и прочей прелести, которая обычно сопровождает массовые скопления подростков. В любой комнате, будь то общая гостиная, где собирались все отряды с этажа, игровая зона (площадка перед зданием, где в определенные часы разрешалось гулять абсолютно всем) или же столовая (самое любимое место на базе) – везде можно было найти такой вот шкафчик с запасной одеждой, рацию для связи с куратором (врачом), некоторыми гигиеническими принадлежностями, что особенно ценили девушки.
Взглянув на прощание в зеркало, Николь выключила свет, на ощупь открыла дверь и…врезалась в кого-то.
– Миша? – в темном коридоре Никки видела лишь силуэт, но ручка, которая тут же вцепилась в ее мягкую спортивную толстовку, выдала своего владельца: только он при встрече цеплялся за Николь, точно утопающий за соломинку. – Миша, ты почему не спишь?
– А ты? – мальчик продолжал мять плюшевую ткань. Николь, перехватив ребенка за руку, втянула его в ванную и включила свет: все, как она и предполагала. Красные глаза, бледная кожа, холодные руки – мальчик снова был на грани. В свои двенадцать лет Миша тянул максимум на восемь из-за нездоровой худобы
Николь присела на корточки, чтобы лучше видеть лицо ребенка: как же ей было его жаль! Маленький и запуганный, Миша страдал одной из тяжелейших форм расстройства памяти: он забывал почти все, что с ним приключалось за день, стоило ему уснуть. Однако, несмотря на это, Николь Миша запомнил: она была похожа не его сестру, и, хоть сам мальчик и не помнил ее лица, на подсознательном уровне он привязался к девушке и бесконечно ей доверял. И, что самое удивительное, он не помнил, как зовут Николь, но узнавал ее везде и всегда; потому и боялся, что рано или поздно она уйдет, унеся с собой последнюю постоянную из его жизни.
– Не знаю, Миш, – честно ответила Никки. Несмотря на внешнюю хрупкость и юность, девушка ни на секунду не обманывалась: она знала, что перед ней был вполне взрослый и трезвомыслящий человек. Здесь все были такими: не по годам зрелыми и лишенными детства. И потому она не собиралась сюсюкаться с мальчиком, что делали многие другие, более старшие воспитанники. – Меня вызвали к главному, а зачем – без понятия. Есть лишь один способ выяснить, так?
– Боишься? – проявил чудеса проницательности тот.
– Немного, – кивнула Николь и ласково улыбнулась.
– Но ты же зайдешь попрощаться?
– Эй, – девушка притворно возмутилась. – Ты что же это, вот так просто сбрасываешь меня со счетов??
– Просто пообещай, что не уйдешь, не попрощавшись, – мальчик выпустил из пальцев темно-синюю материю, не желая заражаться позитивом зам. старосты. – Я должен буду сфотографировать нас на прощание и записать себе, что ты ушла – чтобы не искать тебя, когда ты исчезнешь.
Голос мальчика звучал так тоскливо и обреченно, что Николь сама начала верить в то, что это было прощанием и что она больше не вернется.
– Так, стоп! – девушка поспешила стряхнуть с себя меланхолию. – Никто пока что не уходит. Сделаем так, – ловкими пальцами Николь сняла с себя платиновую цепочку и застегнула ее на шее Миши, – мой талисман побудет у тебя, пока я разбираюсь с делами, – она кивнула на кулон, который представлял собой идеально ровный квадрат, вырезанный из прозрачного камня, – а, значит, мне по-любому придется вернуться: ты же знаешь, я без моего счастливого камня – никуда. Договорились?
Мальчик, не ожидавший ничего подобного, кивнул, завороженно разглядывая подвес. Его бледное личико засветилось восторгом и гордостью: он знал, как важен был этот кулон для Николь, а потому был невероятно польщен тем, что ему доверили охранять его.
– А…это, правда, алмаз? – робко поинтересовался он, вертя в руках камень, который больше походил на кусочек прозрачного стекла.
– Да, – Никки встала и потрепала ребенка по белобрысой голове, улыбаясь собственным мыслям: все-таки Мишка был парень не промах – драгоценный камень он тоже не забыл. – Редкий и очень дорогой: смотри, не потеряй.
– А откуда он у тебя?
– Не знаю, – и это было правдой. – Сколько себя помню, а это, к сожалению, не так уж и давно, он всегда был на мне. Наверное, он принадлежал моим родителям: кто бы еще мог повесить мне на шею целое состояние?