Фатерланд
Шрифт:
Шарли нажала клавишу. Раздался беспорядочный шум, усиленный аппаратом, – это она прикрепляла микрофон к телефону, – а потом:
«У нас мало времени. Я друг Штукарта».
Голос пожилого человека, но довольно твердый. В нем слышались насмешливые, певучие нотки, характерные для уроженца Берлина. Именно такой голос ожидал услышать Марш. Потом голос Шарли, её хороший немецкий язык:
«Скажите, что вам нужно».
«Штукарта нет в живых».
«Знаю. Его нашла я».
Долгое молчание. На пленке Марш мог расслышать, как вдали раздавалось вокзальное объявление. Лютер, должно быть, воспользовался
Шарли прошептала:
– Он стоял так тихо, что мне показалось: я его спугнула.
Марш покачал головой.
– Я тебе говорил. Ты – его единственная надежда.
Разговор на пленке возобновился:
«Вы меня знаете?»
«Да».
Устало:
«Вы спрашиваете, что мне нужно. Как вы думаете что? Убежище в вашей стране».
«Скажите, где вы находитесь».
«Я могу заплатить».
«Это не…»
«Я располагаю информацией. Надежными сведениями».
«Скажите, где вы находитесь. Я приеду за вами. Мы поедем в посольство».
«Слишком рано. Еще не время».
«Когда же?»
«Завтра утром. Слушайте меня. В девять часов. Большой зал. Центральная лестница. Все поняли?»
«Все».
«Возьмите с собой кого-нибудь из посольства. Но вы сами тоже должны быть там».
«Как я вас узнаю?»
Смех.
«Нет, это я вас узнаю. Покажусь, когда буду уверен, что все в порядке».
Пауза.
«Штукарт говорил, что вы молоды и прелестны».
Пауза.
«В этом весь Штукарт. Наденьте что-нибудь броское».
«На мне плащ. Ярко-голубой».
«Прелестная девушка в голубом. Это хорошо. До завтра, фрейлейн».
Щелчок.
Гудок.
Шум отключаемого магнитофона.
– Прокрути снова, – попросил Марш.
Она перемотала пленку, остановила и нажала клавишу «пуск». Ксавьер смотрел в сторону, следил за воронкой вытекающей из ванны ржавой воды, а голос Лютера сливался с пронзительным звуком солирующего кларнета. «Прелестная девушка в голубом…» Закончив слушать второй раз, Шарли выключила магнитофон.
– Когда он дал отбой, я вернулась сюда и, оставив магнитофон, побежала в телефонную будку, пытаясь дозвониться до тебя. Тебя не было на месте. Тогда я позвонила Генри. Что ещё мне оставалось делать? Он же говорит, что ему нужен кто-нибудь из посольства.
– Вытащила меня из постели, – сказал Найтингейл, зевая и потягиваясь, обнажив при этом бледную, лишенную растительности ногу. – Чего я не пойму, так это того, почему он не дал Шарли заехать за ним и привезти в посольство сегодня.
– Вы слышали, что он сказал, – ответил Марш. – Сегодня слишком рано. Он не решается показаться на свет. Ему нужно ждать до утра. К тому времени гестапо, по всей вероятности, отменит поиски.
– Не понимаю, – нахмурилась Шарли.
– Ты не дозвонилась до меня два часа назад, потому что в это время я ехал на сортировочную станцию Готенландского вокзала, где гестаповцы поздравляли себя и прыгали от радости, что наконец-то обнаружили тело Лютера.
– Не может быть!
– Верно, не может. – Марш ущипнул себя за переносицу и тряхнул головой. Трудно было сосредоточиться. – Я предполагаю, что Лютер последние четыре дня, сразу после возвращения из
– Но как ему удалось уцелеть?
Марш пожал плечами.
– Не забывай, у него были деньги. Возможно, он отыскал бродягу, которому можно было более или менее доверять, давал ему марки, чтобы тот доставал ему еду, может быть, теплую одежду. Пока не выработал свой план.
– А что за план, штурмбаннфюрер? – спросил Найтингейл.
– Чтобы убедить гестапо в своей смерти, ему нужен был кто-то на его место. – Не слишком ли громко он говорил? Американская паранойя заразительна. Он наклонился и тихо продолжал: – Вчера, когда стемнело, он, должно быть, убил человека. Человека приблизительно его возраста и телосложения. Напоил, прикончил – не знаю, как это сделал, – переодел в свою одежду, подсунул свой бумажник, паспорт, часы. Потом положил под товарный состав руками и головой на рельсы». Находился рядом, пока не убедился, что колеса проехали по нему. Лютер пытается выиграть время. Делает ставку на то, что к девяти часам утра берлинская полиция перестанет его разыскивать. По-моему, точный расчет.
– Черт возьми! – Найтингейл переводил взгляд то на Марша, то на Шарли. – И вы хотите, чтобы я привел этого человека в посольство?
– Ну, дела обстоят немного лучше, – сказал Марш, доставая из внутреннего кармана мундира архивные документы. – Двадцатого января 1942 года Мартин Лютер был одним из четырнадцати приглашенных на особое совещание в Ваннзее. После войны шестеро из них были убиты, четверо кончили жизнь самоубийством, один погиб в результате несчастного случая, двое считаются умершими от естественных причин. Сегодня в живых остался один Лютер. Согласитесь, странная статистика. – Он передал Найтингейлу документы. – Как вы увидите, совещание созывал Рейнхард Гейдрих для обсуждения вопроса об окончательном решении еврейского вопроса в Европе. Догадываюсь, что Лютер хочет сделать предложение: жизнь заново в Америке в обмен на документальные свидетельства того, что стало с евреями.
Вода продолжала течь. Музыка кончилась. В ванной раздался вкрадчивый голос диктора: «А теперь для влюбленных, оставшихся наедине в ночи, Петер Кройдер с оркестром исполнит „О, я на небесах…“»
Не оборачиваясь к Маршу, Шарли протянула руку. Ксавьер бережно взял её. Она переплела свои и его пальцы и сильно сжала. Хорошо, подумал он, ей нужно бояться. Еще более сильное пожатие. Их руки сплелись, как у парашютистов в свободном падении. Найтингейл низко склонился над документами, без конца повторяя: «Черт возьми».
– Перед нами трудная проблема, – начал наконец он. – Буду откровенен с вами обоими. Шарли, это между нами. – Найтингейл говорил так тихо, что приходилось напрягать слух. – Три дня назад президент Соединенных Штатов, не важно, по каким соображениям, объявил, что собирается нанести визит в эту забытую Богом страну. Начиная с этого момента проводившаяся двадцать лет американская внешняя политика встала с ног на голову. Теперь этот малый, Лютер, теоретически, если то, что вы говорите, – правда, может снова перевернуть все вверх дном. И это на протяжении каких-то семидесяти двух часов!