Fata Morgana

Магула Дмитрий Антонович

Числа

Еще великий Пифагор, Отец древнейшей теоремы, Учил, другим наперекор, Не верить в то, что числа немы… Гармония небесных сфер, Звучанье арфы, шелест ветра, — Во всем он находил пример Своим воззреньям геометра. И мы, чрез много сотен лет, Стоим почти у той же грани: Числом, измерив путь планет, Мы ждем от чисел новых знаний… И, если людям суждено Проникнуть в мировые дали, Где жизни первое зерно Хранят туманные спирали, — Мечтой тысячелетних дум, Мы тайной жизни овладеем, И будет все познавший ум В веках великим чародеем!

«Твоей душе пора проснуться…»

Твоей душе пора проснуться, Усильем

воли сбросить гнет И, разорвав узлы тенет, От сна тяжелого очнуться… Тебя не тешил карнавал: Ты слепо жизни дар отринул И расплескал, и опрокинул Свой полный до краев бокал. Очнись, чтоб вновь душа окрепла И, волей к жизни вновь полна, Могла всю жизнь испить до дна, На срок восставшая из пепла!

Ответ (Из записок театрала)

Театр на старые скрижали Занес не всех залетных птиц, Что издалека долетали В былом до северных столиц… Но о красавице-испанке, Тогда — звезде французских драм, Дошел, как похвала южанке, Один рассказ для наших дам. ………………………………….. Ее встречали, как инфанту, Неся к ногам ее цветы, — Живую дань ее таланту И чарам женской красоты. В коронной роли, в сцене главной, Игрою покоряя зал, Себе она не знала равной, И весь театр рукоплескал! В ответ на дерзость подозренья Она венчальное кольцо И слово, полное презренья, Бросает герцогу в лицо: — «Sortez!..» Слова, в порыве гнева, Сильнее ранят, чем кинжал: Она стоить, как королева, И ждет, чтоб занавес упал. ………………………………………… И пусть на улицах столицы Мороз любил лицо обжечь И тронуть инеем ресницы, Пусть здесь была чужая речь, — Ей не мешали речь и вьюга: Опять была окружена, Как там — в далеких странах юга, Кольцом поклонников она. Один, стрелой любви отравлен, Давно с нее не сводит глаз… Но тот, кто ей в толпе представлен, Что скажет, кроме светских фраз? ……………………………………….. Однажды, после всех оваций, Устав от этой суеты, Минуя склады декораций, Она из полутемноты Прошла по боковому ходу К одной из запасных дверей И вышла в снег и непогоду, Закрывшись мехом до бровей. И застоявшиеся кони Карету мчат в метель… Внутри Такая тьма: своей ладони Не различишь, как ни смотри! Мелькнул фонарь… При беглом свете В испуге крикнула она: Был кто-то рядом с ней в карете И притаился у окна! — «Не бойтесь! Вы меня встречали», Раздался голос в тишине, — «Но, впрочем, помните едва ли… Не бойтесь и доверьтесь мне! Да, точно вор, прокравшись тайно, В карету вашу я проник. Я сделал это не случайно; Но я не вор, не озорник! Давно искал я этой встречи… Хотел сказать… Казалось мне — Всегда на людях наши речи Звучат не так… Наедине Я позабуду осторожность! С открытым сердцем я молю: О, дайте мне хоть раз возможность Сказать вам, как я вас люблю! И, если вы мне повторите Свое «Sortez!» — я покорюсь: Меня не будет в вашей свите… Я честью князя в том клянусь. ………………………………….. Неслась по-прежнему карета, И наступила тишина… Да? Тихий смех? Он ждал ответа… — «Останьтесь!» молвила она.

«Были слезы видны у нее на глазах…»

(Перевод с испанского: из А. Беккера)

Были слезы видны у нее на глазах… От рыданий могла только гордость спасти. У меня на губах было слово — «Прости!» Но мольба замерла у меня на устах… Разошлись ее путь и дорога моя; Но при мысли о нас, о любви двух сердец, Говорю я — «Зачем промолчал я, гордец?» И она: «Почему не заплакала я!»

«Мы — воплощенные рыданья…»

Nous sommes des sanglots faits chair, Et qui ne sont pas entendus.

Мирза

Абдул-Кадир Бидил

Индийский поэт 17-го века

Мы — воплощенные рыданья, Мы — те, кого никто не слышит, Над кем небесный полог вышит, Чтоб скрыть загадку мирозданья… Мы разгадать ее не можем… Давая тайне имя Бога, Мы ждем у звездного порога, Чтоб жизнь закончить смертным ложем. О, мы не бредим больше раем! Мы только что-то смутно помним И счастье лишь мечтой давно мним, Мечтой, которой мы не знаем…

«Вчера, весенним днем, тебя опять я встретил…»

Вчера, весенним днем, тебя опять я встретил: По людной улице, от ближнего угла, Ты быстро с кем-то шла… Но с кем — я не заметил: Мне было все равно, куда и с кем ты шла. И по-весеннему быль свежий воздух светел, И по-весеннему была душа светла… А твой злорадный взгляд лелеял мысль земную: Ты думала, что я тебя еще ревную…

Двенадцать строк

Albo lapillo notare diem…

Нашел свои стихи… над старою тетрадкой Стою, задумавшись. Страницы там и туи, Полуистлевшие, отмечены закладкой, Чтоб отыскать следы всех памятных минут. Тетрадь раскрылась… Да! Сама… сама собою! Посвящено тебе… Всего двенадцать строк; Но в них живой порыв запечатлен Судьбою И сохранен живым на долгий, долгий срок! Был нашей встречи день так радостен и весел… И мне запомнились твой неподдельный смех, Уют настольных ламп, обивка мягких кресел… Цветы и, на полу, медведя белый мех… В последок дней моих переживаю встречу, Незабываемый, неповторимый час…. Я знаю: не сбылось… Но — спросишь, я отвечу: Я помню о тебе. Я думаю о нас!.. Я отложил тетрадь. Теперь в коей каморке Витают надо мной твой образ призрак, тень… Мы вновь наедине… По римской поговорке, Я белым камешком отмечу этот день!

Благодарность

Какой нам с юности дарован был простор: Смеясь, решать с плеча вопросы мировые, Осознавать себя и чувствовать впервые Порыв живой души к вершинам снежных гор! Потом заря любви и орифламмы страсти: Весь мир — одна любовь, и в нем лишь мы вдвоем! И, опаленная, душа горит огнем, А власть любви в те дни сильнее всякой власти… Но годы мчатся в даль… Угаснет сердца пыл, Уйдет медлительно поблекшее былое, И серый пепел грез в своем остывшем слое Не сохранит следов всех тех, кто молод был… Пусть жизнь идет вперед, на смерть нас обрекая, — Я благодарность шлю за прошлое Судьбе, И хочется сказать от всей души тебе: Благодарю тебя за то, что ты такая!

Последний сонет

Петрарка и Ронсар хранят из века в век В отточенных стихах заслуженную славу, Создав из музыки волшебную оправу Для грез, что бережет на сердце человек… Отцом гекзаметра был признан древний грек; Строфы изысканной — они творцы по праву: Подобные, на звон, серебряному сплаву, Слова еще звучат в пыли библиотек! Пусть форму строгих строк, канон исконных правил, На время жалкий мир презрительно оставил, — Но я хочу служить заветной красоте; И вновь душой в былом, где все потусторонне, Последний свой сонет я посвящу мечте — Несуществующей, пленительной мадонне…

Фата Моргана*

«A red-rose City half as old as Time.»

J.W.Burgon

Как лап, в лучах зари над морем город рдел, В вечернем зареве, как полувечность, древен… Он был, как строгий храм. Где Путник, я не Смел Кощунственно искать притонов и харчевен. Внизу — широкий порт: как мысли, корабли Стекались к пристаням, спеша из синей дали, Несли за вестью весть со всех концов земли И вновь в простор морской, как мысли, улетали. Так много лет прошло… С тех пор не раз ветрам Вверяя парус свой, напрасно я, усталый, По берегам морей искал мой светлый храм, Мой город сказочный, мой древний город алый…