Фата из дождя
Шрифт:
– У него их не так много, – честно призналась Валя. – До уровня Коваленко он слегка не дотягивает. На Канары мы поехать не можем, а в Турцию – хоть завтра.
– Зато твой муж сам по себе золото. Слиток золота последней пробы, – сурово произнесла Наталья, которая умела признавать чужие заслуги. – Уж я-то знаю! Да я бы за такого мужа полжизни отдала! Никакие Канары не нужны... Ты его хоть любишь?
– Конечно, люблю, – улыбнулась Валя. – Я его тысячу лет знаю, с самой юности... Он никогда не предавал меня, он всю жизнь любил только меня. Я это очень ценю!
– Везет же некоторым... – с привычной завистью пробормотала
Из-за двери выглянула Леонарда Яковлевна.
– Девочки, вот вы где, – низким срывающимся голосом, похожим на гусиный клекот, произнесла она. – Там слесарь пришел. Идите объясните ему, какие полки надо чинить... Это не человек, а питекантроп! Я сейчас от него столько новых слов узнала! Наташа, ты умеешь обращаться с этой публикой, я тебя умоляю...
– Хорошо, Леонарда Яковлевна, – решительно произнесла Наталья. – Я пойду. Уж я ему...
Бедному слесарю можно было только посочувствовать. Все мужчины, которые не годились на роль потенциальных мужей, вызывали у Натальи приступы неукротимой жестокости. Они не имели права на жизнь – как тараканы, например...
Валя отправилась вслед за Натальей – на ней лежала роль группы поддержки. Длинный коридор, устланный темно-вишневой ковровой дорожкой, гасил звук шагов. Дверь в конференц-зал была приоткрыта. Там шло занятие литературной студии.
– Я сейчас... – пробормотала Валя в спину стремительно удаляющейся Натальи и тихонько скользнула за дверь.
В небольшом зале наподобие школьного класса сидели люди, а в дальнем конце, у огромной карты мира, стоял Юлий Платонович Истомин, руководитель студии. За плечами у него была работа в редакции и три романа, изданные в начале восьмидесятых – о сознательных передовиках производства с нелегкой личной жизнью. Внешне Юлий Платонович напоминал потрепанного жизнью апостола, который прошел не один десяток стран, распространяя свое учение. Был он худ, изможден, сед и длинноволос, но при этом не лишен благородного изящества и имел горящий взгляд страстотерпца.
– Вспоминаю прошлое, – говорил он хорошо поставленным голосом, то и дело откидывая назад прядь седых волос. – Вот это были времена! Всего каких-то лет пятнадцать-двадцать назад... Требования к слову были строжайшие – ни один графоман не мог прорваться к читателю, ни один блудливый борзописец не мог даже надеяться на то, что его пошлые откровения будут опубликованы... Высочайшие требования! А что теперь?
Юлий Платонович скорбел по прошлому. В прошлом он был уважаемым человеком, членом великого Союза писателей, у него была трехкомнатная квартира в центре Москвы, дача в Переделкине и возможность лечиться в ведомственной поликлинике. Теперь все неуловимым образом изменилось – комната в коммуналке, поскольку квартиру пришлось продать, обычная районная поликлиника, мизерная пенсия – ведь великий Союз развалился. Из редакции, где он работал, Истомина выгнали. «Интриги!» – не раз скорбно восклицал он с многозначительным видом.
– Юлий Платонович, вы опять отвлеклись! – сварливо воскликнула дама в первом ряду. – Вы ближе к делу...
– Да-да, прошу прощения! – спохватился Истомин. – Приступим к разбору этюдов, которые вы писали в прошлый раз.
Теперь единственным средством к существованию у бывшего работника редакции была эта литературная студия в библиотеке, занятия в которой он вел по пятницам. Слушателей было немного – Гликерия Петровна Климантович, та самая
– Чур, меня первую! – воскликнула мадам Климантович и игриво оглянулась назад. – Я ведь женщина как-никак...
– А я кто, по-вашему? – возмутилась Клара Пятакова и мстительно прищурилась. – Впрочем, если по старшинству, то вы, милочка, действительно должны быть первой...
Мадам Климантович побледнела, а потом покраснела.
– Спокойно, дуся... – похлопал ее по руке муж, напоминающий длинного тощего богомола, во всем – противоположность своей прекрасной половине. – Будь выше этого...
– Тоже мне, фифа... – прошептала высокомерно мадам Климантович. – Видели мы таких!
Гликерия Петровна имела полное право быть высокомерной – ибо только ее, единственную, публиковали, и весьма активно. Она ваяла душераздирающие лав стори, которые критика нещадно ругала за отсутствие вкуса и элементарных писательских навыков. Именно потому Гликерия Петровна и посещала эту студию – надеясь задним числом наверстать упущенное.
– Итак, тема называлась «Бабочка», – благодушно произнес Истомин и открыл пухлую папку. – Вы, Гликерия Петровна, представили в виде бабочки прелестную юную женщину, которая... впрочем, я зачитаю отрывок: «...Она жадно посмотрела на него и облизнула губы. „Малыш, не надо... – умоляюще протянул он. – Ты же знаешь, я не смогу бросить свою жену. Никогда мы не будем вместе...“ – „Забудь, забудь обо всем...“ – жарко прошептала она и обвила руки вокруг его шеи. Она была так близко, что он не смог удержаться и ответил на ее объятия. Долгий страстный поцелуй, после которого...»
И Юлий Платонович со вкусом прочитал длинный любовный пассаж, в котором героиня соблазняла своего любовника. Вообще, непонятно было, откуда у Гликерии Петровны такие изощренные познания – потому как совершенно невозможно было представить, как сия почтенная дама занимается этим со своим тощим и длинным мужем.
– Итак, что думает об этом аудитория? – вопросил Юлий Платонович, закончив чтение.
– Это не бабочка, а паучиха какая-то... – скептически воскликнула Клара Пятакова. – Человека от семьи отрывает! Совести у нее нет...
– Что ж, вам виднее, – немедленно отреагировала мадам Климантович. – Черная вдова...
– Что-о-о?..
– Я говорю, есть такая разновидность пауков, которые называются «черная вдова». После совокупления самка убивает своего партнера...
– А в общем, неплохо... – вдруг заявил Григорий Будрыс, почесывая себе живот. – Только... только как-то простенько это. Он, она, жаркие объятия... Я вот тут недавно читал одно серьезное исследование о способах размножения в мире насекомых – вот где можно развернуться...