Фарватер
Шрифт:
– Не угадали, – улыбнулся Бучнев-старший, будто не заметив ни обиды, ни ревности. – Посоветовали мне старухи кобыльим молоком мальца выпаивать. «Молись, – сказали, – чтоб не помер. А не помрет, так справного казака на кобыльем молоке вырастишь». Молился, соски из самой мягкой сафьяновой кожи мастерил, нянькался, ночами глаз не смыкал, как на биваках когда-то – и ведь вырастил, любо-дорого взглянуть. Так, Регина Дмитриена?
– Так! – радостно подтвердила Рина. – Любо-дорого!
И с какой-то новой симпатией взглянула на запряженную в ландолет лошадку:
А Бучнев-дед уже на ногах и сыплет что-то в огонь из крутобокого мешочка…
Рина обернулась к морю.
Желтый свет костра лег на лунную дорожку – и та заблестела маслянисто, как плотная саржа. Почти не сгибающиеся ноги бредущего к берегу смертельно уставшего человека словно разрезали полотно, и Рина подумала, что это похоже на тяжелый ход огромных ножниц… но нет, глупости, ножницами режут, почти прижимая их к полотну, а не держа перпендикулярно ему!
Следом еще одна глупость пришла ей в голову: отношения с этим выходящим из волн полубогом не станут счастливыми.
И это замечательно, да-да, замечательно!
Потому что счастье исчезает, а исчезая, со злой предопределенностью оставляет в душе, сердце и разуме мертвую пустоту.
Но любовь-страдание наполняет навсегда.
Пусть болью, но это, хотя бы иногда, – сладко ноющая боль.
И в предвкушении горьких слез и сладких мук, стремглав, наперегонки с сыном, бросилась навстречу благополучно возвратившемуся пловцу.
А Бучнев-старший то подбрасывал в костер дров, то высыпал в него, не скупясь, соль из стремительно худеющего мешочка – словно добивался от набирающего силу пламени желтизны еще более яркой, нежели у полнолунного диска.
Как все некстати – такое впечатление, будто «некстати» на «некстати» едет и несуразностями подгоняет! Столько времени ждать, столько всего передумать, столько всякого перечувствовать, а в итоге перекинуться двумя-тремя фразами?!
И ведь не потому так случилось, что Георгий заспешил прочь от нее, в дом – переодеться и умыться. Нет, стоял тут же, при ней, совсем близко к огню и словно готов был безбоязненно ступить в самый центр костра…
Весь в облаке пара от высыхающего купального костюма, он будто бы и не вспоминал, насколько измучен, – и все повторял осипшим от поневоле проглоченной морской воды голосом: «Но куда же вы? Дожидались так долго, чтобы сразу исчезнуть?»
А она лепетала: «Нет-нет, уже непозволительно поздно… это и в самом деле становится неприличным…»… Как назло, и Павлушка умолял остаться, чтобы хотя бы попробовать наваристого, дурманного кулеша, но…
Но как в минуты столь романтические намекнуть на естественную потребность, если хлопотливые казаки предложить это нашей героине, нарядно одетой светской даме, покровительнице всего изящного,
Но какое разочарование: уехать исключительно ради этого, сбежать, когда голос Бучнева пугающе страстно уговаривает остаться, остаться, остаться – с невыговариваемым «навсегда!».
А все же несколько фраз были сказаны, пока Георгий помогал ей расположиться на сиденье, пожимал руку Павлушке и потом шел рядом с ландолетом шагом таким легким и быстрым, что Рина всерьез испугалась: не продлится ли эскортирование до самого ее дома?
Тороплив был разговор, но важен.
– Когда я смогу вас увидеть?
– Послезавтра с семи вечера, на собрании поэтического кружка «Хмель жизни». Знаете ли вы на Соборной площади доходный дом, который расположен…
– Простите, Регина Дмитриевна, однако же я мечтаю увидеться с вами и Павлом, но никак не с хмелеющими от облика вашего поэтами.
– А не мечтаете ли вы, случаем, увидеться и с моим мужем?
– Ну… если вы считаете нужным…
– Тогда завтра, в восьмом часу вечера, у нас на квартире. Мы живем на четвертом этаже…
– Адрес – лишнее, вы как фамилию свою назвали, я тотчас же понял, что ваш муж – знаменитый архитектор Сантиньев. Кто ж его дом на Приморской не знает! Завтра – отлично! Завтра как раз заплыва не будет, я устраиваю их через день. Постепенно увеличиваю дистанцию, впрочем, не об этом сейчас… Что ж, значит, вы считаете, будто и с мужем необходимо… Надеюсь, все пройдет без натянутости… Павел, а с вами я безусловно буду рад завтра встретиться!
– Да-да, – восторженно откликнулся Павлушка, – я тоже! Расспрошу вас о методах тренинга, а с послезавтра начну неукоснительно заниматься. Хочу стать таким же сильным.
– Охотно поделюсь всеми секретами, хотя, собственно, нет никаких секретов. Надо просто…
– Да будет вам нас сопровождать, Георгий Николаевич! Возвращайтесь немедленно! – почти вскричала Рина.
– Мне кажется, вы непременно должны любить тюльпаны! – это уже вслед удаляющемуся ландолету.
Рина смолчала, не чая дождаться поворота и исчезновения в первой попавшейся тени. Любимыми ее цветами были астры, но какая разница? Отныне станут тюльпаны.
Глава третья
Тюльпаны размещали сначала вдвоем, потом кинулся помогать Павлушка. Заполнили все напольные и настольные вазы в столовой, в большой гостиной, в маленькой… потом понесли цветы в Павлушкину комнату – и тамошний беспорядок сразу приобрел вид беспорядка художественного… Наконец остаток, очень немалый, отнесли – так же вместе, без жеманного «Ах, это неудобно!» – в ее спальню. И она действительно оказалась ее, с кроватью такой на вид девичьей, что ревнивых представлений об исполнении на ней супружеских обязанностей не возникло.