Фарос и Фариллон

Форстер Эдвард Морган

Вспыхнула эпидемия какой-то тяжелой болезни с ужасными симптомами. Совершенно внезапно у людей начинаются страшные боли в одеревеневших конечностях, лихорадка, бред, и при этом человек совершенно не потеет. На протяжении двух дней болезнь усиливается, на третий день обычно появляется обильный пот (простите за выражение) и рвота, которые и уносят болезнь.

Едва только болезнь миновала, миссис Фэй отправилась посмотреть празднества, посвященные разливу Нила. Они разочаровали ее и вызвали чувство отвращения.

Среди всей толпы я не увидела ни одного приличного человека. Вот и все, что я могу сказать об этом грандиозном празднике. У нас были самые веские причины желать, чтобы он не состоялся: испарения, поднимавшиеся от грязной толпы, сделали жару уж вовсе непереносимой. Окна моей спальни выходят на канал, так что я пользуюсь всеми выгодами такой близости.

Постепенно

события приняли более спокойный оборот. Мистер Фэй, также подхвативший заразу, поправился, к нему вернулась энергия в той степени, в какой она вообще была ему свойственна, а турецких начальников с помощью взятки в три тысячи фунтов удалось убедить преодолеть чувствительность и оставить европейскую колонию в живых. Супругам Фэй предстояло ужасное путешествие, но впереди их ждала Индия и, быть может, богатство.

Ill

В предместье Каира был сформирован Суэцкий караван — нечто грандиозное. В связи с недавними убийствами каравану была придана многочисленная охрана, и путешествие, продолжавшееся три дня, прошло без всяких несчастий. У мистера Фэя была лошадь; Элиза, все еще задыхающаяся в восточном одеянии, ехала в паланкине, ненадежно подвешенном между двумя своенравными верблюдами. Сквозь занавески днем она видела солнце и скалы, а ночью - звезды. Она отмечает их красоту, ее чувства обострены сознанием опасности, и впоследствии она с каким-то романтическим ощущением вспомнит эту пустыню. К крыше паланкина над ее головой были подвешены бутылки с водой, дыни и крутые яйца - продукты на дорогу, которые гремели, стукаясь друг о друга, чем сильно мешали ее сну. «Однажды сверху сорвался пакет с крутыми яйцами; яйца повыва-лились из сетки и основательно обстреляли меня. Счастье, что они были вареные, а то я оказалась бы в замечательном наряде». Рядом с миссис Фэй ехал верхом ее муж, а подле него маячила меланхолическая фигура мистера Тейлора в сопровождении больной собаки - борзой; молодой человек был так измучен жарой, что в изнеможении слез с лошади и попросил оставить его в покое и дать ему умереть. В этой просьбе ему отказали, а Элиза, со своей стороны,, отказалась взять собаку в свой паланкин. Она всегда отличалась благоразумием. Она не собиралась оказаться заточенной с горящей от жара больной собакой, которая могла к тому же ее укусить. «Надеюсь, никто не упрекнет меня в бесчеловечности за то, что я в этих условиях отказалась взять к себе животное; чувство самосохранения запрещало мне согласиться на это. Я понимала, что подвергать себя такому риску было бы слабостью, а не состраданием». В конце концов собака погибла. Какой-то араб убил ее своей кривой саблей, мистер Тейлор запротестовал, араб накинулся на мистера Тейлора. «По этому происшествию вы можете судить, среди каких негодяев мы оказались».

В Суэце, на их счастье, стояло судно, и они сразу же погрузились на него. Мистер Фэй пишет своему тестю записку, чтобы сообщить, что с ними пока все в порядке, потрясающе краткую записку:

Некоторые заболели, но я перенес все не хуже любого араба из нашего каравана, который состоял, по меньшей мере, из пяти тысяч человек. Жена настойчиво отбирает у меня перо.

Вот для чего она его отбирает:

Дорогие друзья, у меня нет ни минуты времени, так как судно ждет нас, поэтому могу лишь попросить вас присоединить ваши голоса к моему в восхвалении нашего небесного хранителя за то, что мы спаслись от различных опасностей нашего путешествия. Я никогда не думала, что обладаю таким здоровым организмом. Я, как лев, переносила тяготы пустыни. Арабы почти начисто обокрали нас. Здесь рай для воров; я считаю, что все население можно разделить на два разряда воров: на тех, кто применяет силу, и тех, кто добивается своей цели с помощью мошенничества... У меня нет больше ни секунды. Да благословит вас бог! Дорогие друзья, молитесь за меня.

Неясно, когда супругов Фэй ограбили и что именно у них украли; быть может, они просто понесли потери, сопровождавшие на Востоке посадку на любое судно. Само судно, однако, было ограблено, и очень сильно. Оно имело отношение к предыдущему злосчастному каравану, и правительство, пока вся команда пребывала в замешательстве, обчистило его. Не осталось ни одного стула, ни одного стола. И все же супруги Фэй были счастливы очутиться на его борту. У них была хорошая каюта, капитан был с виду добродушным и вежливым, а их попутчики, некие мистер и миссис Таллок, мистер Хейр, мистер Фуллер и мистер Мэнести, а также мистер Тейлор из каравана, казалось, обещали составить небезынтересную компанию на время плавания по Красному морю. Будущее представлялось безмятежным. Но Элиза есть Элиза. И мы пока еще не видели Элизу в общении с другой женщиной. Впрочем, миссис Таллок мы еще тоже не видели.

IV

Красоту Суэцкой

бухты - а она действительно необычайно красива - путешественникам должным образом не оценить. Слишком они торопятся прибыть в нее или покинуть ее, их взор слишком страстно устремлен в сторону Англии или Индии, и им некогда любоваться этим прелестным проходом между беловатыми горами и сияющей водой. Они чересчур заняты собственными мыслями, чтобы осознать, что здесь, именно здесь и нигде в другом месте, находится коридор между Левантом и тропиками. И миссис Фэй - не исключение. Когда в приятный осенний день она вместе с мужем отплывала к югу, ее мысли то с гневом обращались к прошлому, то полные надежд-к будущему, и она совершенно не замечала окружающей природы. Из-за скуки, испытанной в Алексаядрии, из-за испуга, пережитого ею в Каире, из-за местной одежды, в которую фанатизм вынудил ее одеться («ужасная мода для человека вроде меня, которому для жизни самым необходимым кажется свежий воздух»), и, наконец, из-за Суэца, показавшегося ей «жалким местом, немногим лучше, чем граничащая с ним пустыня», - из-за всего этого она покидала Египет без единого доброго слова. Даже ее библейские ассоциации отдают горечью. Она забывает о том, с какой радостью прибыл сюда Иаков, и вспоминает лишь, как Моисей и Аарон стремились покинуть эту страну.

Элиза, довольная, что ей удалось вырваться, обращает свой взор внутрь - не внутрь себя, конечно (она не занимается нездоровым самоанализом), а внутрь судна и безжалостным оком изучает своих спутников. Письмо, в котором она их описывает, свидетельствует о таланте, энергии, вере в провидение и, между прочим, объясняет, почему она никогда не пользуется любовью окружающих и почему на борту сразу же образовались, как она выражается, «две партии»: одна состояла из самой миссис Фэй и ее мужа, другая включала всех остальных. Вражда, вначале мелочная, не осталась без серьезных последствий. «Теперь, дорогие друзья, вы ждете от меня, - так начинает она, - чтобы я рассказала что-нибудь о тех, с кем нас поневоле связала судьба; к сожалению, мой отчет не доставит вам особого удовольствия, хотя и представляет интерес для нас, находящихся здесь».

Смысл несколько ускользает. Но стиль проясняет все.

Эта особа, миссис Таллок, к которой я с самого начала отнеслась с некоторым подозрением, принадлежит, как мне теперь стало достоверно известно, к самым низшим созданиям лондонских улиц. Она обладает таким развратнейшим характером, что причинять неприятности всем окружающим доставляет ей главное наслаждение. Было бы слишком большой честью для нее пачкать бумагу подробностями разнообразных хитростей, к которым она ежедневно прибегает для этой цели. К ее якобы мужу, раньше бывавшему в Индии и напускающему на себя важный вид, все относятся как к очень влиятельному лицу, и никто не смеет его обидеть. Поэтому мадам предоставлена полная свобода проявлять свои зловредные таланты, муж не останавливает ее, хотя прекрасно сумел поставить себя так, что она его боится. Иногда он прибегает к мерам физического воздействия. Вот обычное выражение этой леди: «Боже упаси, если бы я так поступила, Таллок без лишних слов избил бы меня как собаку». Я часто развлекаюсь, наблюдая за выражением лиц этой пары; дурной нрав в них настолько укоренился, что они, как мне кажется, и улыбаться могут только злобно.

Что до капитана, то он просто самонадеянный чинуша. Бывший второй помощник, он после смерти бедного капитана Вандерфилда и его первого помощника в страшной пустыне, неожиданно возвысился до должности капитана и в результате стал таким наглым и властным, что все его ненавидят. Вместо того чтобы обеспечить каждого пассажира теми немногими предметами первой необходимости, какие остались после учиненного арабами грабежа, он постоянно все присваивает себе. «Где серебряная ложка капитана? Бог мой, сэр, вы заняли мой стул; разве вы должны сидеть перед стаканом капитана?» - и еще очень многое в том же роде, но для примера хватит и этого. И хотя негодяй чуть не морит нас голодом, он частенько сравнивает свой стол со столом на судне Ост-Индской компании, и мы не можем ему возражать, так как находимся в его власти.

Пища - тема серьезная. Элиза непривередлива в еде и не привержена к чисто английской кухне; она с удовольствием пробовала блюда других стран. Но она требовала, чтобы эти блюда были обильными, сытными, и если дело обстояло иначе, то громки бывали ее протесты и решительны принимаемые ею меры.

На протяжении первых двух недель нашего плавания помехой мне за столом была моя глупая вежливость, но я быстро усвоила мудрое правило -хватай, что можешь. Длинная рука лучше кормит, вы не можете себе представить, каким прекрасным захватчиком я стала. Когда мне удается схватить какое-нибудь блюдо, то уж я не упускаю случая как следует воспользоваться своей удачей: продукты совсем на исходе, и мы стали настоящими дикарями - двое или трое то и дело вступают в драку из-за кости, никакого уважения друг к другу мы не питаем. Негодяй капитан, желавший положить в карман все деньги за проезд, отказался запастись провизией в достаточном количестве. И если мы в ближайшее время не достигнем порта, только небо знает, каковы будут последствия.