Фараон Мернефта

Крыжановская-Рочестер Вера Ивановна

В одну из долгих бессонных ночей у меня появилось сильное желание узнать, что сталось с Энохом и Кермозой. Вся сила моей мысли сосредоточилась на них, и, к удивлению моему, повторилось то же явление, которое однажды показал мне Барт.

Стены грота раздвинулись и исчезли; я увидел обширное, бесплодное пространство пустыни и вдали бесчисленные шатры еврейского стана. В небольшой каменистой долине, обагренной кровью, лежали кучи человеческих трупов, и в одном из них я узнал своего отца Эноха; его лицо, искаженное начавшимся разложением, было обращено к небу...

Пораженный ужасом и скорбью, я пришел в себя.

Позже,

уже в мире духов, пришлось мне узнать, что, участвуя в восстании против Мезу, Энох пал жертвою одного из тех избиений, которыми «Иегова карал израильтян за неповиновение Его пророку».

Это странное видение живо напомнило мне прошлое и все события, которых я был свидетелем. Я вспомнил Элиазара и встрепенулся. Средство избежать смерти найдено: мне следовало привести свой организм в оцепенение, сохранив жизненный импульс. Для этого требовалось только одно условие: я должен был предохранить себя от всякого постороннего прикосновения и тогда мог жить целую вечность, так как жизненная сила никогда не иссякла бы в моем онемевшем теле.

Приняв решение, я, не откладывая, занялся необходимыми приготовлениями. Я отпустил слуг со строгим наказом ни под каким видом не пытаться проникнуть в пещеру и даже уничтожить след входа в нее, будто бы потому, что человек, дерзнувший отворить ее, выпустит на свободу страшных демонов, которые его растерзают, и поразит город и страну ужаснейшими бедствиями. Затем я тщательно заделал выход изнутри, перенес в грот все свои дорогие вещи и разостлал ковер возле саркофага. Приготовления эти продолжались трое суток, в течение которых я соблюдал строгий пост, не позволяя себе проглотить даже и капли воды.

Я тщательно вымылся, надел новую одежду, прикрепил к стене грота зажженный факел так, чтобы, догорев, он не мог произвести пожара, и стал на колени у саркофага. В последний раз полюбовался несравненной мумией, поцеловал ее уста и лоб, потом сел на ковер, скрестив ноги. Я заткнул себе уши маленькими втулками из воска и, повернув язык таким образом, чтоб закрыть носовой канал, с полузакрытыми глазами углубился в самосозерцание. Вскоре тяжелое оцепенение охватило все мое тело. Стены грота и все окружающие предметы заколыхались и закружились в пространстве, потом все исчезло: меня окружил непроницаемый мрак, и я потерял сознание своего бытия. Я уснул таким сном, который люди, если б могли меня видеть, сочли бы вечным...

Сколько времени я пробыл в таком состоянии, не могу определить, только ощущение сырого и холодного сквозного ветра вдруг заставило меня очнуться. Я пришел в себя, но совершенно не понимал, что со мной.

Меня пронизывала острая боль, горло сжималось, тело корчилось и словно распадалось на части, огненный поток падал на меня и жег. Страдание было так невыносимо, что я снова лишился чувств, на этот раз мне показалось, будто обморок длился несколько мгновений.

Я опомнился и увидел, что держусь в воздухе, покрытый развевающейся одеждой дымчатого цвета; окружающие предметы озарял тусклый красноватый свет... Я находился в моем гроте, где все было по-прежнему. Драгоценный саркофаг стоял на своем месте, а также мои золотые чаши, кубки, серебряные блюда и прочие вещи. Никто ничего не похитил во время моего сна...

Но откуда тут взялась вторая мумия с почерневшей, сморщенной кожей и иссохшими, как палки, скрещенными на груди руками? Вдруг я затрепетал: мне были знакомы эти резкие черты, эти густые

черные волосы, этот амулет на золотой цепочке, в котором заключалось сердце Смарагды.

То был я и не я; мой вид стал теперь страшен и отвратителен. На шее у меня зияло черное отверстие, похожее на рану, а на коленях, свернувшись кольцом, лежала змея, глаза которой сверкали в тени фосфорическим блеском.

Долго размышлял я о своем странном положении и никак не мог его понять. Я помнил, что привел себя в оцепенение, чтобы избежать смерти, — что же случилось? Я хотел проломить заложенный вход в грот и выйти, но не мог пошевелиться, это меня крайне удивило и встревожило.

Вдруг неизвестно откуда послышался голос:

— Прекрасная мумия все еще у тебя? Береги ее хорошенько, верный страж, чтоб она не вздумала уйти.

Я оставался парящим над отвратительным призраком, своим двойником, но начал страдать от того, причины чего не мог объяснить: воздух давил меня, свинцовая тяжесть налегла на все мои члены, и смертельная тоска томила сердце.

Я взглянул на саркофаг, и мне показалось, что он пуст. В то же мгновение я увидел Смарагду и Омифера, проходивших мимо меня на близком расстоянии.

— Вор! — крикнул я. — Отдай мою собственность.

— Ты сам вор, да еще и убийца в придачу, — отвечал Омифер, оскалив зубы злобной усмешкой. — Ты отравил меня, чтобы похитить мою собственность... Теперь я беру ее назад. Довольно уже времени ты держишь ее у себя.

И они исчезли.

Вне себя от ярости, я хотел броситься за ними вслед, но мои парализованные члены не повиновались, и я остался словно пригвожденный к месту, где часто должен был терпеть пытку появлений Омифера и Смарагды, которые меня дразнили и издевались над моим бессилием.

Вскоре подобное состояние стало невыносимым, но тщетно работала моя мысль, отыскивая из него выход.

Я убедился, что ничего не могу сделать сам. Но к кому обратиться, кого умолять, чтоб он пришел на помощь? Египтяне молились Озирису, Изиде, Пта и другим богам; но все эти божества казались мне жалкими, и я вспоминал слова Мезу, что куски дерева или камня, которым мы поклонялись, не способны помочь; о великом же Едином, я, увы, не мог составить себе никакого представления. Я подумал и об Иегове, боге Мезу, но этот бог всеми своими действиями выказал жестокость, выводя евреев из Египта, и месть за каждое непослушание (это доказывалось участью фараона и его армии), и я его боялся. Иегова карал меня за измену, которую я совершил, покинув лагерь евреев. Он внушил мне мысль умертвить Смарагду и послал змею, пробудившую меня на действия. Нет, я не смел обратиться к оскорбленному мною неумолимому Божеству, провозглашавшему: «Око за око, зуб за зуб». А египетские боги? Разве я не навлек на себя их гнев, отрекшись от них для Иеговы? Они также оттолкнут меня...

В горе своем я вспомнил о сладостном явлении Существа, которое Мезу называл своим руководителем и которое проповедовало терпение, милосердие и самоотречение. Оно не могло быть суровым и гневным, как великий бог народа Израильского. Сомнения рассеялись, гордость и упорство исчезли, потому что против этого Божества я не знал за собою вины.

Собрав всю силу воли, я воззвал к нему:

— Облегчи мои муки, благожелательное Божество. Я не был твоим поклонником, но всегда мыслил о тебе с благоговением. Не отвергай же моей мольбы, прости меня, не осуждая.