Фантомный бес
Шрифт:
– Прекрасная цель. Готов ей помочь. В английском, мне думается, я разбираюсь.
– Хотите, я вас представлю?
– Да, именно это желание я собирался вам внушить.
– Отлично. – Закревский улыбнулся еще шире. – Буду рад. Любите беседовать с русскими?
– Люблю, – сказал писатель. – У русских необычный строй мысли. Меня он всегда поражал.
– Маша, Маша, – громко окликнул Закревский, – иди-ка сюда. – Мура, ты что, не слышишь? Мы в семье часто зовем ее Мурой, – он вновь повернулся к писателю.
Спустя
– Откуда у вас такой английский? – спросил Уэллс.
– От няни, – Мура улыбнулась. – Она была англичанка. И первые слова я услышала от нее. А маме все было некогда.
– Любопытная история.
– Ничего особенного. В дворянских семьях в России это принято – дети сначала говорят на французском или английском, и только потом осваивают русский.
– Какой же язык для вас родной?
– Вопрос этот напрашивается, согласна. Но ответ прост – оба.
– Что ж, по-своему, неплохо. По меньшей мере для кругозора. К тому же Россия хочет считать себя Европой. Владение языками – правильное стремление.
– Я тоже так думаю, – сказала Мура.
– А сюда вы приехали за…
– Окунуться в живую среду. Там, на родине, мой английский был немного искусственным. Здесь я это чувствую. И, как могу, поправляю.
– Похвально, – сказал Уэллс. – И это можно понять. А в Петербурге чем вы занимались?
– Обыкновенное дело, училась. Но там было чем заняться и за пределами Института благородных девиц.
– Например? – Уэллс пытливо глянул на девушку.
– Самое яркое впечатление – это, конечно, общение с поэтами. В Петербурге прорва отличных поэтов. Все талантливы, но каждый по-своему. Это похоже на вторжение с небес. Но не как у вас в романе, где марсиане… Более мирно…
– Вы читали «Войну миров»?
– Ну да. Разумеется.
– Удивительно.
– У нас многие читали. Мои подружки точно.
– Впрочем, я знаю, русские настолько добры, что порой находят время заглянуть в мои скромные сочинения. Года два назад в России даже издали целое собрание моих трудов.
– Вероятно, эти томики к нам и попали
– Вполне вероятно. Но вернемся к вашим поэтам. Я понял, что они не похожи на агрессивных марсиан.
– Во всяком случае, огромные треножники и смертоносные лучи для завоевания Питера им не понадобились.
– Это славно. – Уэллс улыбнулся. – И где же вы с ними общались, с этими пришельцами с небес? В клубах?
– В Питере есть артистические кафе, нередко это просто благоустроенные подвалы, чем-то напоминающие ваши клубы. Разве что повеселее, более шумные. Народ, знаете ли, уж больно горячий… Но интереснее всего на башне у Вячеслава Иванова.
– На башне?
– У поэта Иванова в угловой башне многоэтажного дома, на самом верху – огромная квартира. Там раз в неделю собираются поэты, а также их поклонники.
– Интересно… О чем же пишут эти ваши поэты? О любви, о цветах, о бескрайних ваших полях? О том, как косят траву, о запахе сена…
– О, не только.
– О красоте и уродстве жизни, о ночном мраке городов, о потерянном человеке?
– Это чуть ближе. Но еще о тайнах смерти, о холоде Вселенной, о таинственном молчании звезд…
– О молчании… Понимаю.
– Хотите, я попробую перевести вам скучной прозой пару строк, что вспомнились?
– Хочу. Разумеется.
– Мне и самой это интересно. Попробую чуть-чуть добавить ритма. Ведь я мечтаю стать профессиональной переводчицей. И уже немного пытаюсь… так… пустяки… Ну, вот послушайте… Погодите, я пока по-русски вспомню. – Она помедлила несколько секунд, а затем, словно подчиняясь некой музыке, низким голосом произнесла: «Месяц холодный тебе не ответит, звезд отдаленных достигнуть нет сил… Холод могильный везде тебя встретит в дальней стране безотрадных светил…» Перевести?
– Смеетесь? Я уже дрожу от нетерпения.
Мария пересказала, как умела, это по-английски.
– Хорошо сказано, – сказал Уэллс. – Мне кажется, вы умело и точно передали. Эту грусть. Эту звездную меланхолию.
– Тут да. Но они часто вспыхивают. От грусти и следа не остается. Порою – взрываются.
– Надо думать.
– Вот, скажем, поэт Андрей Белый собирался вызвать на дуэль Валерия Брюсова, тоже московского поэта. Знаете за что?
– Откуда мне знать.
– Они по-разному смотрят на глубину и тайну мира.
– Да, это серьезная причина, чтобы стреляться. Но откуда про это знаете вы? Неужели об этом пишут в газетах?
– Белый сам нам об этом рассказывал. Мне и моей подружке Дарье, тоже смолянке.
– Смоланк? Что это?
– Смольный. Так в Питере называют наш институт.
– А, понимаю.
– Мы сидели за столиком после поэтического вечера. Белый размахивал руками. Не человек, а пламень.
– Ну, поэт!
– Знаете, чем он нас поразил? Целый час он упоенно рассказывал нам с Дашей об атомах, о том, как они взрываются, и как вслед за этим весь мир тоже готов расколоться… И еще он говорил о том, что рано или поздно появится человек, который найдет способ эти атомы взорвать.
– Это поэтическое преувеличение. – Уэллс снисходительно улыбнулся. – Атомы не могут взрываться.
– А вот Белый считает, что могут.
– Атомы – это мельчайшие частицы вещества, крохотные кирпичики, простейший строительный материал. Они столь малы, что там нечему взрываться. В каждом, правда, есть какое-то уплотнение. Его недавно обнаружил в своих опытах наш Резерфорд. Он назвал их ядрами. А вокруг – порхают крохотные электроны. И все. Мельче ничего не бывает.
– Неужели? А знаете ли вы, что по этому поводу говорит упомянутый мною Брюсов?