Фантастика 2008
Шрифт:
Наталья Федина
АДЬЕЗ, МАДРИСИТА
I. Однажды
У санитарки глаза лазоревые, в кружеве легких ресниц, на носу — нежные веснушки. Верхняя губа чуть вздернута, но это ее не портит, наоборот, делает еще милей. Барышня-ромашка, девочка-колокольчик. Полевой цветок, незамысловатый, а присмотришься — глаз не отвести.
Новенькая, первый день на работе.
И сама вся такая
— Белье стелить? — радостно спрашивает Весна сопровождающую ее медсестричку. Та постарше, потолще, позлей. Хмурое лицо похоже на розовую когда-то наволочку, застиранную до серости. Неравномерно застиранную: на щеках медсестры цветут лихорадочно-яркие пятна румян.
Кровать в углу палаты не застелена. Пружины из матраса кое-где вылезли и задорно торчат вверх. «Белье стелить»…
— Нет смысла, — отвечает медсестра. — Этот спит прямо в своем кресле дурацком. Если вообще спит.
А может, и не злая она, просто усталая. Уставшая от жизни.
Этот — жалкое, ссутулившееся в кресле существо. Плечи сведены вперед, голова откинута на одно из них. Из-под длинного рукава линялой больничной пижамы выглядывает странный браслет. Может, его ультразвуком каким лечат? Как разбуянится, нажмут на кнопку — и он сразу смирнехонький… В черной шевелюре, кстати, не так уж и много седины: мужчина — если его можно так назвать — не стар. Черты лица, впрочем, правильные, подбородок очерчен четко. И как ни сутулит пациент плечи, а понятно, что они широки. Кажется, этот когда-то был видным мужчиной. Когда-то. Очень давно. Был.
В прошлом.
Впрочем, нет никакого прошлого! Есть только здесь и сейчас.
Санитарка Весна ловит взгляд пациента и кокетливо строит глазки. Этот широко улыбается в ответ, из вялого коричневого рта течет струйка слюны. Брр! Санитарка непроизвольно морщит носик, превращаясь из Весны в обычную хорошенькую девчонку.
Старшая хмыкает:
— Не трать силы, да? Ты с контингентом лучше поосторожней, у нас ведь и буйные есть! Поймут не так и… Хорошо, этот как овощ — ничего не соображает.
— Ну, я, так, по привычке… — оправдывается хорошенькая.
Когда ты красива, сложно забыть об этом даже в психушке.
На столике рядом с инвалидным креслом стоит антикварный патефон — настоящий, с ручкой. В воздухе выписывает фигуры легкомысленная, дурашливо-небрежная мелодия.
— Адьез, мадрисита…
Старая добрая «Рио-Рита» — только на испанском. Символ тридцатых — сороковых годов двадцатого века, веселого мирного довоенного времени… Заводная мелодия, услышав ее, сложно удержаться на месте.
Вот и у хорошенькой покачивается в руках стопка наволочек и простыней:
— Пляши пока… Как меня достала эта чертова песня! Круглые сутки, круглые сутки! У палаты две двери, вторая железная, а все равно слышно. Это же самой можно сойти с ума с этими психами. Иногда ночью думаю: подкрадусь к патефону этому дурацкому, выключу и отдохну хоть чуть-чуть. Жизни же от «Рио-Риты» идиотской нет. А он никогда словно не спит, этот урод. Как ни войдешь, глазами зыркает, сторожит свою пластинку придурочную.
— Адьез, мадрисита!
Навеки мое сердце разбито…
— Так взяла бы и все равно выключила! — Хорошенькая делает шаг к патефону и тянется к ручке.
— У-у-у! А-а-а! А-ааааааааааааааааааа!!! Жуткий крик сотрясает воздух.
Хорошенькая отскакивает в сторону на полметра. Простыми и полотенца летят вверх: вот вам сразу и салют, и развевающиеся флаги.
Пациент кричит и трясется — как же жутко он кричит! Глаза вытаращены, слюна течет ручьями с подбородка на грудь. И вид его теперь не жалок, а, скорее, страшен.
— Да не связывайся ты с ним, — устало говорит медсестра — опытная, тертая, битая — испуганной девочке. — Он всегда так реагирует, если шарманку чертову выключить пытаешься. И состояние потом ухудшается. Главврач велел этого дурика не беспокоить. Он на особом положении у нас, все у него преимущества какие-то. Палата вот одиночная, музыка… идиотская.
Медсестра смотрит на пациента злобно. Ей кажется, что взгляд его не так бессмыслен, как этот хочет показать, но какое ее дело?
Она тут работает — и все.
Остальное ее не касается.
II. 25 марта 1808 года
Жаркая Пуэрто-дель-Соль.
Ворота Солнца — самое сердце Мадрида. И солнца здесь в избытке! Ангелы наискось расчертили яркое небо белыми полосами облаков. На Доме Почты бьют часы. Полдень.
Мария, пританцовывая, вышагивает по площади, в воздухе пахнет счастьем. Мария хороша. Черные глаза, тонкие запястья. Никто не учил ее грации, легкости походки, это у Марии от природы. Она сама — воплощенная грация. Солнечное обаяние в изобилии изливается в стороны, пленяя всех подряд. Мужчины восхищенно свистят ей вслед. Пожилые мадридцы, сидящие на ступеньках своих домов или на балконах, смотрите приязнью. Мария — не какая-то там свистушка, достойная молодая сеньора из хорошей семьи. Юная, как вечнозеленая олива, душистая, как ее цветы.
Какой-то гири-иностранец из солдатиков, бормотун приезжий машет ей рукой:
— Привет, красавица! Когда снова пойдешь по площади? Не хочу пропустить!
— Маньяна! — пожимает Мария плечами. Маньяна: завтра, послезавтра, через год. Когда-нибудь. Может быть, если получится.
Когда ты красива, сложно забыть об этом, даже если ты примерная католичка и — представьте себе! — почтенная матрона. Год назад друг семьи, священник дон Франсиско де Лилла обвенчал их с Карлосом в церкви Сан Антонио де лос Алеманес. Конфетти и рис летели во все стороны, а Мария с Карлосом целовались, целовались и все не могли остановиться…