Фантастика 1991
Шрифт:
Студент покачал головой.
– Н-да, мы действительно люди разных миров.- Он с достоинством представился: - Павел Николаевич Линдберг, студент-политехник.
Холмов назвал себя, и они скрепили знакомство рукопожатием.
– Цель моего… так сказать, визита - ознакомление с этим устройством в порядке, что ли, обмена опытом; в “Ниве” я увидел фотографию,-вдохновенно начал Ростислав, а студент будто про себя подтвердил: “Был у меня на днях проныра-корреспондент” и усмехнулся,увидел фотографию и не сумел понять хотя бы принципа действия приборов…
Линдберг весело закончил за
– И захотели посмотреть на человека, который опередил развитие науки более, чем на столетие. Извините, но принцип своей установки я обязан держать в строгом секрете. Да-с, есть на то высшие соображения, и посвящать вас в них я не имею права. Если желаете, покажу портативный вариант в действии. Но не здесь.
Холмов кивком дал согласие.
– Только вам придется переодеться, иначе первый же полицейский сволочет такого красавца под белы руки в участок, а то и в городовую часть. Там вам покажут двадцать первый век. Вы ведь обычный человек из того же теста, что и все мы?
– Из мяса и костей. Просто совокупность атомов, составляющих мое “я”, рекомбинирована для данного отрезка времени. В этом, грубо предположительно, суть информационного путешествия.
Линдберг нырнул в нишу и поманил за собой Холмова.
– Мы одного роста. Переоденьтесь в мое запасное платье. Здесь есть и рубашка и галстук,- показал он на вешалку.
Холмов снял с себя серебристый функциональный костюм с прессованными гофр-складками на коленных и локтевых сгибах, содержание карманов быстро переложил в новое одеяние. Через две минуты Линдберг осматривал его в студенческой форме, удивленно цедя:
– Оказывается, одежда сильно меняет внешность. Мы похожи друг на друга, как близнецы. Скажите по чести - у вас в роду не было случаем Линдбергов?
Холмов, к своему стыду, родословной своей дальше деда не знал и пробормотал что-то уклончиво. Линдберг тем временем совал в портфель какие-то свертки и детали установки, лежавшие на столе. После этого он решительным тоном объявил, что готов ехать, и предложил спуститься на Невский. Холмов, выйдя на проспект, отметил, что он за сто лет изменился, но не кардинально. Пока Линдберг на мостовой высматривал свободного извозчика, мимо Ростислава прошел господин в черной пиджачной паре и котелке, с черным же зонтом в руках и со странно изуродованным носом - треугольным, сплющенным, с одной заросшей ноздрей. Вообще все петербуржцы, казалось, одевались исключительно в темное платье, но этот прохожий запомнился Холмову. И еще плавно прошли две очень красивые дамы, тоже в темных и длинных юбках. Они отвлекли внимание Ростислава.
Линдберг уже махал рукой из закрытой пролетки: - Садитесь же, Холмов!
Рысачок бодро зацокал копытами, пролетка заколыхалась на мягких рессорах. Линдберг велел извозчику ехать на Петроградскую и далее по Приморскому шоссе за город. Отвалившись на пухлую кожаную обивку, Линдберг несколько минут молчал, изучая лицо Холмова.
– Я не хочу спрашивать об известном вам, очевидно, ближайшем будущем России и мира,- заговорил он неполным голосом, на что Холмов лишь молча кивнул,- это, знаете ли, отняло бы у жизни ее главную прелесть - непредсказуемость. Я понимаю, как марксист, всю заданность
Пролетка ехала по самой середине Дворцового моста; золотой змейкой плясал в неспокойной Неве шпиль Петропавловки, высота и положение этой точки позволяли обозревать все самые изысканные архитектурные ансамбли города, его всезахватывающую прелесть.
– Но просто как русский человек,-с тревогой в глазах продолжал Линдберг,-заклинаю: скажите, все это сохранилось?
– Сохранилось, хотя в трудные времена не просто это было.
– Слава богу,-облегченно выдохнул студент,-значит, Петербург стоит. И помирать-то не страшно.
– Да, только он переименован.
– Вот это напрасно,- живо возразил Линдберг,- города, как и люди, должны всю жизнь носить имена, данные при рождении. Неужели же не построены, при ваших-то великих достижениях, новые города по законам иной красоты, достойные имен вождей и героев своей эпохи?
– Да, это есть тоже.
– А позвольте еще пару вопросов. Изжиты ли голод и нищета, истерзавшие несчастный наш народ?
– Голода, повальных пандемий и эпидемий давно нет и в помине.
– Стало быть, исчезло воровство и пьянство, прекратилась проституция?
Холмо кашлянул в кулак:
– Видишь ли, Паша, не так все оказалось элементарно… Взгляни-ка лучше туда: по-моему, этот экипаж увязался за нами еще на Невском.
Линдберг посмотрел в маленькое оконце, сказал сквозь зубы:
– Сейчас проверим. Извозчик! Гони, дам полтинник на овес.
– Слушаюсь, барин. Ну-у, дракон! Пошел!
Хлопнули вожжи, пролетка шумно запрыгала по камням. Хватаясь за что попало, чтобы не вылететь на мостовую, Линдберг прокричал:
– Похоже, вы правы, Холмов, не отстают. С тех пор как этот журналистишка вломился ко мне в лабораторию, житья нет.
– Я, положим, скоро вас покину,- обиделся Холмов, вновь переходя на “вы”,- вы же меня сами пригласили на испытания.
– Сейчас приедем. Мы уже на Приморском.
Серая вода залива лизала головки гранитных валунов. Справа от дороги зеленой сплошной стеной стояли молодые сосны. Пахло хвоей и горячим конским телом. Линдберг остановил экипаж у начала лесной тропы и велел извозчику ждать. Преследователи, если они были ими, остались у городской черты, не желая обнаруживать себя слишком явно на пустынном шоссе. Чайки с ребячьими криками кружились над прибрежными, с гребешками, волнами.
Линдберг, захватив с собой портфель, повел Холмова вверх от моря через глухую чащу. Минут через, пять у оврага лес кончился. Противоположная сторона желтела скальными выходами. На дне скакал с камня на камень жиденький ручеек. Место было дикое, нехоженое.
– Здесь,-объявил изобретатель, доставая из портфеля металлическую трубку, похожую по размерам на детский калейдоскоп, и пригоршню разнокалиберных пистолетных патронов.
Трубку Линдберг вставил в какую-то толстую катушку с рукояткой, а патроны широким взмахом руки обратил в латунный град, глухо простучавший по каменным стенкам.