Фантастика 1991

Темкин Григорий Евгеньевич

Утверждая “сознательность как высшее состояние, как необходимое условие совершенства”, Сократ апеллировал к исконным “атональным” инстинктам эллинов, на которых, по Ницше, и была “замешена” культура аристократической Греции. Сократ, который благодаря характеру своего таланта - таланта выдающегося диалектика - занял позицию на стороне разума, исповедуясь перед самим собой, признавал необходимость “следовать инстинктам, а разуму предоставить обосновывать их”. В этом, по Ницше, и заключалось “лицемерие великого насмешника”.

При этом Сократ не был по доброй воле мудрым, подчеркивает Ницше, это было сверхзадачей-держать себя в руках, чтобы бороться при помощи доводов, а не аффектов. Мудрость, ясность, твердость и логичность - как орудие против необузданных влечений. Последние должны быть опасны, угрожать гибелью,

иначе какой смысл доразвить мудрость до такой тирании. Если является необходимость сделать из разума тирана, как это сделал Сократ, то велика, значит, была опасность, что нечто иное могло сделаться тираном.

…На декаданс прежде всего указывала сама внешность Сократа. “Нам известно, как безобразен был он… Был ли Сократ вообще греком? Безобразие является часто выражением заторможенного скрещением развития… или нисходящим развитием. Сократ и не отрицал, что он monstrum, таящий в себе дурные пороки. К этому добавляется “суперфетация” логического…, те галлюцинации слуха, которые были истолкованы на религиозный лад как “демоний Сократа”. Все в нем преувеличено, buffo, карикатура, все вместе с тем отличается скрытностью, задней мыслью, подземностью”,- заключает свой экскурс Ницше. “ Но Сократ обнаружил в себе силу и способность преодоления этой идиосинкразии, став господином над самим собой, открыв диалектически возможности этого преодоления, сделав из Разума - Тирана.

Если инстинкты хотят стать тираном, то нужно изобрести противотирана, который был бы сильнее, замечает Ницше. Это была крайняя необходимость держать себя в руках, чтобы бороться при помощи доводов, а не аффектов - и победить.

Однако Сократ отгадал еще большее. Он понимал, что его случай, его идиосинкразия уже не была исключительным случаем. Такое же вырождение подготавливалось всюду в тиши. Старым Афинам приходил конец. И Сократ понимал, что все нуждаются в нем, в его средстве, в его врачевании, в его личной сноровке самосохранения. Повсюду инстинкты находились в анархии, повсюду были в пяти шагах от эксцесса. Его случай был лишь крайним проявлением, лишь самым бросающимся в глаза из того, что уже становилось всеобщим бедствием, а именно: “никто уже не был господином над собой”, инстинкты обратились друг против друга. Итак, декаданс, по Ницше, охватил все греческое общество.

Сам по себе декаданс, отпадение отдельных частей, упадок, отброс еще не заслуживает осуждения, замечает философ. Даже в полном своем расцвете общество “выделяет всякую нечистоту и отбросы”. Появление декаданса так же необходимо, как любое восхождение и поступательное движение в жизни. В глазах культуролога-идеалиста (общество как культурологический комплекс!) не существует понятия исторического прогресса, ибо история - это многообразие ликов культур в длительности времени, а развитие рассматривается лишь в границах того или иного “исторического лица” как живого организма. Это неизбежный естественноисторический процесс рождения, расцвета и увядания. Итак, идя к своему естественному увяданию, в стареющей культуре начинает превалировать декаданс. Ибо “не в воле общества оставаться молодым”.

Отсюда естественно в процессе длительности времени, считает философ, что полис теряет веру в исключительность своей культуры, осуществляется взаимозависимость и обмен культур, что на языке мифотворческого бытия древнего грека означало “обмен богов”. При этом утрачивается вера в исключительность своей культуры. Добро и зло различного происхождения смешиваются, граница между добром и злом стирается.

Естественным результатом этого процесса является разрушение культуры полиса как такового.

Именно это положение вещей отражают, по Ницше, софисты. Они являются реалистами, формулирующими на философском языке всеми принятые ценности и практику, реальное положение вещей. Подводя к проблеме относительности торжествующих ценностей жизни, прежде рассматриваемых как абсолютные, в том числе и морали, софисты близко подходят к критике морали,-подчеркивает Ницше,-к первому прозрению в вопросах морали. Сопоставляя ряды моральных ценностей, они дают понять, что всякая мораль может быть диалектически оправдана.

Они провозгласили ту основную истину, что не существует морали в себе, добра в себе. Они имеют мужество всех сильных духом сознавать свою имморальность. Действительно, возможно

ли поверить, что “маленькие греческие свободные города, готовые от злости и зависти пожрать друг друга, руководились принципами гуманности и справедливости”? Среди такой исключительной натянутости отношений говорить о добродетели мог лишь настоящий Тартюф. (Здесь философ имеет в виду Платона, который тяготеет к идеальному полису, после того как понятие “полис” себя пережило, тем самым олицетворяя, по мнению философа, “реакцию”.) Фактически софисты на языке философии отразили, что декаданс стал нормой клонящегося к упадку общества, показателем его естественного увядания, как и всякого живого организма. Сам их “оптимистический скептицизм”, “релятивизм” требовал перехода к новому, не отрицая атональный потенциал, не порывая с греческими корнями. Именно на этом пути, по Ницше, можно было бы выйти к новым рубежам. Это выход из декаданса как поворот к человеку, к изучению его естественной природы. (Вспомним знаменитый тезис ПрОтагора: “человек есть мера всех вещей, существующих, что они существуют, несуществующих же, что они не существуют”.) Однако видение софистов не утвердило себя. Философия пошла вслед за Сократом. Естественность самого процесса декаданса как неизбежного во времени исторического увядания не была постигнута греческими философами,- подчеркивает Ницше,- напротив, вслед за Сократом во всех бедах увядания греческого общества было обвинено аристократическое правление. Отсюда “философ” видит причины упадка в упадке учреждений, он на стороне старых учреждений. Он видит увядание в упадке авторитета, он ищет новых авторитетов. Отсюда “поездки за границу, чужие литературы, экзотические религии”. Он тяготеет к идеальному полису, после того как понятие “полис” себя пережило. И Ницше заключает: Сократ олицетворяет собой реакцию. Падение Греции истолковывается им как аргумент против основ эллинской культуры. Греческий мир гибнет. Причина - Гомер, миф, античная нравственность.

“Вот почему все действительно эллинское привлекается к ответу за упадок. И Платон проявляет ту же неблагодарность,- считает Ницше,- к Периклу, Гомеру, трагедии, риторике…” Итак, в противоположность софистам, которые-подходят к первому прозрению в области морали, греческие философы вслед за Сократом идут вспять, стремясь воскресить безвозвратно ушедшее во времени. Они хотят видеть в Будущем - мумизированное прошлое, лишенное соков жизни, лишенное естественной связи с традиционной культурой, взращенной на энергийной, атональной, инстинктивной основе. Из живой, органической, конкретно-исторической целостности возникает, по Ницше, искусственное порождение декаданса.

Великие понятия “добро”, “справедливость” отрываются от тех предпосылок, с которыми они неразрывно были связаны, и в качестве ставших свободными “идей” делаются предметами диалектики. Ищут скрытую за ними истину, принимают их за сущность или за знаки сущностей.

Платон благодаря чрезмерно повышенной, по Ницше, чувствительности и мечтательности настолько поддался чарам понятия, что чтил и боготворил их как какую-то идеальную форму.

…Если, как мы отмечали,- Сократ еще “играл” на древних, атональных инстинктах эллинов, самой устремленности молодежи к состязанию, “фехтованию умов”, становясь первым учителем фехтования для знатных, хотя это уже состязание холодной, отточенной гомо-разумности, но тем не менее - “состязание”, то Платон идет еще дальше в своей “совершенно абстрактно построенной добродетели” как величайшем искушении превратить самого себя в абстракцию”. Он отвлек инстинкты от полиса, от состязания, от воинской доблести, веры в традицию и предков, введя диалектику в повседневный обиход и “дав образец совершеннейшего отклонения инстинктов от старого”. Он глубок и страстен во всем антиэллинском. “Платон,- заключает Ницше,- разрушил язычество, переоценив его ценности, и отравил его невинность. Греческая культура, целиком выросшая на почве греческих инстинктов, тесно связана с культурой перикловского периода так же необходимо, как Платон с ней не связан. Она имеет своих предшественников в лице Гераклита, Демокрита, в научных типах древней философии. Она имеет свое выражение, например, в высокой культуре Фукидида. И она в конце концов оказалась права: всякий шаг вперед в сфере гносеологии и морали воскрешает софистов”[Ницше Ф. Поли. собр. соч. Спб., 1910, с. 188].