Фантастика 1972
Шрифт:
– Зайцы?
– туго вспоминали мужчины.
– Зайцы?…
– Зайцы - это безбилетные пассажиры, - заметил Джон Болт.
– Зайцы - это отблески от зеркала, - сказал инспектор.
– Нет, зайцы - это шары в бильярде, - возразил проповедник.
– Зайчишки, зайчишки!
– подетски засмеялась Инночка и, бесцеремонно ухватив двух зайцев за уши, закружилась с ними по салону.
– Зайцы, зайцы… - бормотал инспектор.
– Точно, водились в древности на Земле такие зверюшки, и было их довольно много, но потом их всех истребили до единого. Я читал об этом в какойто книге.
– Забавно, - задумчиво сказал Джон Болт.
– Цивилизация без прописки. Космические странники. При случае не прочь прокатиться задаром на попутной
– Одного не понимаю, - сказала Инночка, поглаживая зайцев.
– Как же так получилось: когда их было много, никто не заметил, что они разумные?
– Никому в голову не пришло считать их морганья, - ответил инспектор.
– У человека разговор с ними был короткий. Пиф-паф - и точка!
– Проморгали, - мрачно пошутил Джон Болт.
– Зайчики, зайчики, мальчики с пальчики!
– напевала Инночка, тормоша зайцев.
– Джон, у вас есть морковка? Они едят морковку.
Джон умчался в кухонный отсек. Через несколько минут зайцы аппетитно хрустели морковью. Четверо людей блаженно следили за ними, и лица у всех четверых стали совсем детскими…
Утром салон оказался гнетуще пуст.
– Н-да… - почесал в затылке Джон.
– Сошли на своей остановке. Прямо через стены, как и вошли.
– Очевидно, Земля их не прельщает, - невесело заметил инспектор.
– Глупцы!
– проворчал проповедник.
– Глупцы мы, человечество! Варвары! Людоеды! Креста на нас нет!
Инночка плакала крупными слезами. Джон Болт, хлопнув дверью, ушел в рубку. Противно было видеть друг друга.
Ю. КАГАРЛИЦКИЙ, Два вопроса Герберту Уэллсу
Мало о чем так долго спорили, как об отношениях литературы к науке. Этот спор ярким пламенем разгорелся в XVIII веке, и веское суждение о проблемах, в нем поднятых, высказал Гегель.
Он возобновился в XIX веке, и свои аргументы привел Томас Генри Хаксли (Гексли). Он снова вспыхнул в наши дни. Что это за удивительный бесконечный спор?
Почему стороны не только не могут прийти к соглашению, но и просто договориться о некоторых общих понятиях - за два-то столетия! Не служит ли это доказательством того, что литература и наука не имеют между собой ничего общего?
В некоторых случаях, - что греха таить!
– не имеют. В декабре 1971 года “Литературная газета” начала дискуссию “Наука и общество”; среди прочих вопросов был предложен и наш, традиционный, - об отношениях литературы и искусства. Вот что ответил на него академик М. Леонтович: “Пренебрежение к литературе и искусству имеется у многих ученых. Я думаю, что чаще всего оно объясняется просто тем, что у большинства людей хватает сил на работу в одной области, а чтобы оправдать свое незнание других областей, они выдают это за пренебрежение к ним. То же часто имеет место у людей искусства по отношению к науке”. Доказательством правоты М. Леонтовича могли послужить слова английского профессора А. Мартина, лауреата Нобелевской премии по химии, приведенные на той же странице.
Противник самой мысли о взаимосвязи литературы и науки, знаменитый химик в нескольких строчках с истинно научной полнотой показывает полное непонимание того, что такое искусство, зачем существует, что оно дает людям.
Но мы ведь говорим не о том, насколько совмещаются гуманитарные и научные представления в голове тех или иных литераторов или ученых. Речь идет об отношении этих двух областей в истории человечества, в его самосознании, а здесь трудно поспорить с Гегелем, который в “Лекциях по эстетике” дал классический ответ на этот вопрос. По словам Гегеля, в каждую эпоху существуют “служебные” литература
И все-таки спор продолжается.
Почему?
Скорей всего дело в том, что в каждые несколько десятилетий, а тем более в каждое столетие возникают новые области, где вопрос об отношениях гуманитарного и естественнонаучного знания должен решаться заново. В наше время этот вопрос предстал в двух новых аспектах.
Во-первых, за годы второй научно-технической революции настолько возросло число людей, занятых в науке, что вопрос этот приобрел серьезный социологический интерес. Не сказывается ли неизбежная специализация пагубно на этих десятках миллионов? Не приводит ли усложнение каждой узкопрофессиональной области к потерям в сфере общекультурных запросов? Или, напротив, создает новые кадры людей, способных воспринять общую культуру? Об этих проблемах не просто спорят - их исследуют, опираясь на методы конкретной социологии, - исследуют широко и всерьез. Неплохое представление об этом дает уже периодическая печать.
Во-вторых, необыкновенное развитие получила научная фантастика. Не стоит сейчас затевать спор о том, когда она возникла и когда завоевала право именоваться “научной”, важнее другое - именно в наш век она стала достаточно самостоятельной и обширной областью литературы.
Научная фантастика в силу своей популярности влияет на общественное сознание - и здесь социологический и литературный аспекты проблемы сближаются.
Она является литературой и, значит, подчинена законам искусства в целом и этой его области в частности. Она “научная” - как толковать это слово применительно к ней? Всеми этими и многими другими вопросами наши литературоведы занимаются и, мне кажется, чем дальше, тем все более успешно. Но мы, литературоведы, в отличие от социологов как-то очень быстро приходим к обобщениям. Не стоит ли нам последовать их примеру и провести своего рода опрос среди ведущих фантастов? Пользуясь, разумеется, нашими методами - у нас ведь то преимущество, что мы вправе задавать свои вопросы фантастам прошлого и ждать самых объективных ответов. Литературоведы выслушивают не только самих писателей. В пользу (или против) высказанных писателями мнений свидетельствуют произведения, писателями этими созданные. Так не начать ли нам с человека, творчество которого заложило, по общему признанию, основы современной фантастики - с Герберта Уэллса?
Спросим его только о двух вещах. Вот они, эти вопросы.
Первое. Мы знаем, мистер Уэллс, что вы родились в очень простой семье. Ваш подход к миру науки и искусства не определялся какого-либо рода семейными традициями. Вы не знали в этом смысле влияний, которые оставляют в душе человека такие ранние следы, что кажутся органичными. “Взрослый” культурный мир предстал перед вами, когда вы были уже в достаточно зрелом возрасте. Ощутили ли вы какиелибо противоречия между этими двумя видами человеческой деятельности?
И второе. Вы получили естественнонаучное образование и всю жизнь оставались преданны интересам науки. Как случилось, что наука прямо подтолкнула вас к писательству, а занятия писательским ремеслом не увели от науки?
Мы понимаем, конечно, что вопросы эти очень связаны между собой, но в интересах последовательности изложения просим ответить на них по порядку. И не надо начинать с выводов. Расскажите сначала просто, как все было.
Итак, ВОПРОС ПЕРВЫЙ
– Я прошу вас помнить, что я способен рассказать только о том, как обстояло дело со мной, со мной как таковым, - иными словами, с человеком, обладающим определенным складом ума и психики. И я считаю очень важным заявить об этом сразу же - ведь меня немало и очень несправедливо обвиняли в том, что я будто бы не интересуюсь самым индивидуальным в человеке, пытаюсь изобразить человека “усредненного”. Это абсолютно неверно.