Фанфики
Шрифт:
Звенящая тишина в… в негритянской темноте.
Да, факеншит уелбантуренный, понимаю Хому.
Так это передо мной ещё никакая нечисть не «ударила зубами в зубы»! И гроб левитацией не занимался. Крепкий мужик был — поседел только со второго раза. Мне это вообще не грозит: лысый я.
«Не знаю, как ты вляпался в это дерьмо, но если дальше ты пойдёшь…». Спасибо Беллману — напомнил: надо ж выбираться!
В подземелье ещё что-то негромко шуршало и сыпалось. Пахло гарью от погасших свечей и цементом. Свечи — понятно. Но цемент? Хотя, может,
Я опустился на четвереньки и отправился на поиски.
Очень не хотелось оставлять Псалтырь. Такая могучая штука оказалась. Без неё — как голый. Пришлось положить. И от этой святой книги, влево, по кругу, держась за стенку рукой…
Под руку попалась какая-то ткань. Это у нас что? — Покрывало, подстилка, часть одежды, драпировка…? Под тканью обнаружилось нечто живое.
Длинное. О! Голое! Гладкое… Нога?
Может, Вий?
Не, если Гоголь не врёт, то:
«Весь был он в черной земле. Как жилистые, крепкие корни, выдавались его засыпанные землею ноги и руки».
Землю какую-то, точнее — каменную крошку — чувствую. Цвет… всё чёрное. А вот «жилистые»… не наблюдается.
Гендерную характеристику Вия Гоголь определяет через грамматические формы русского языка:
«Подымите мне веки: не вижу! — сказал подземным голосом Вий».
Раз «сказал» — должен быть мужик. Проверяем. «Всё выше и выше…». Да что ж я так трясусь-то?! Или, правда, ожидаю встретить этого… «героя народного предания»? Ухватить «главного шахтёра малороссиян» за яйца…? Это будет… забавно.
Уф! Аж вспотел. Не Вий. Поскольку — баба.
Я всегда радовался, обнаружив обнажённую женщину. Даже под одеждой. Но в этот раз особенно приятно: начальник малороссийских гномов мне тут… не очень.
Берём «бритву Оккама» и отмахиваемся. Во все стороны от всякой нечисти.
Хотя какая-то сюда же всунулась! Я же кого-то Псалтырью бил! Что-то ж ведь гремело и падало. Что-то отреагировало на мои мускульные усилия.
О! И здесь есть реакция. «Здесь» — в смысле — «там». Откуда растут эти ноги. В смысле — на мои мускульные усилия. Очень даже не сильные усилия. Одними, знаете ли, пальчиками. Даже, если быть точным, просто одним пальчиком.
«— Хочешь, я научу тебя жизни? По простому, на пальцах? Видишь средний?».
Вот где-то как-то… Потихоньку-полегоньку… Только способствуя и споспешествуя… предлагая и предполагая… поглаживая и завораживая… рекомендуя и ракомдуя… Нет! Этого не надо! Несвоевременно… пока…
Оп-па! А обморок у предполагаемой «доны Анны» уже закончился.
Дону Жуану было легче — он хоть что-то видел:
«Ее совсем не видно Под этим вдовьим черным покрывалом, Чуть узенькую пятку я заметил».А я только на слух — дыхание изменилось, чуть дёрнулось, сдвинулось
В полной темноте, у гроба её мужа, среди бесов, чертей и нежити, после столь сильного стресса, столь интимно ласкать женщину… «С чего бы ни начать».
Гениальное пушкинское описание начала процесса, естественно переходит к завершению в виде «Песни о Соколе»:
«Летай иль ползай — конец известен: На землю ляжешь, там трахать будут».Она уже лежит. На земле. Может и мне пора…? Пока она ещё не пришла в себя полностью — в темноте это происходит медленнее. Такое… пограничное состояние.
Она уже чувствует, но не осознаёт. Чуть откинула в сторону ножку, чуть повернулась. Дыхание становится глубже, ритмичнее. А вот и первый, чуть слышный вздох-стон. Чуть потянулась, изгибаясь…
Но ведь не отталкивает! Не сжимает колени, не кричит. Дышит, постанывает, тело её начинает двигаться. В такт моим движениями, навстречу моему пальцу. Темп нарастает, тон звуков повышается.
Звучит… повторяется… продолжается… тянется…
Да сколько ж оно будет тянуться?! Что-то мне скучно стало. Как-то оно… не переходит в новое качество. Год поста так подействовал? Или обстановка? А может, она и вообще не умеет? Как у неё с мужем-то было — я ж не знаю.
А вот то, что она переходит к осознанию действительности — плохо.
Восприятие, понимание, запоминание… Потом будет болтовня со слугами… Утром она поделиться с горничной, в обед об этом будут кричать на торгу… Ночевать я буду у светлого князя в порубе. По статье: «совращение беззащитной вдовицы».
Глава 224
Я осторожно, замедленно вынимаю руку, чуть прижимаю чувствительные места напоследок и… рывком откатываюсь к стенке.
По технологии из «Момента истины» наклоняюсь к земле и издаю стон в сторону. Потом начинаю беспорядочно и невнятно бормотать:
— О Господи!… Ой моя бедная голова… где я?!… а что случилось?… почему так темно?… Боже! Я ослеп!… Ничего не вижу!… Здесь кто-нибудь есть?… Демоны!… Демоны заворовали!… Кто-нибудь!… Люди добрые!… Отзовитесь!… Анна! Боярыня Анна Дормидонтовна! Ты где? Ты живая?!
Она, невидимая в темноте подземелья, молчит. Довольно долго молчит. Приходит в себя, переживает свои впечатления, успокаивается. Я уже начинаю нервничать, когда слышу её голосок:
— Ах! Боярич Иван! Я — тута. А чего тута было?! А чего свету нету?