Фальшивка

Борн Николас

Он жадно пил – глазами – ее красоту, старался не думать о ней хорошо или плохо, и, в общем, это, пожалуй, удалось. Шло время. Но вот она повернулась и ушла в дом, и как-то странно при этом дергалась, словно кукла, которую ребенок трясет, чтобы «хорошо себя вела».

Слава богу, ничем не выдал себя. Ворота оставили неплотно запертыми, он проскользнул в щель и наконец смог снова глубоко вдохнуть и нормально двигаться. Не хотелось думать о том, куда идешь. Он понимал только, что идет самым коротким путем в квартал Баб Эдрис или на базары в Старом городе.

27

Каждую ночь в помещениях отеля «Холидей Инн» возникали пожары, их быстро тушили. Рю Дамас, правда не всю, местами, обстреливали, самый сильный обстрел был в квартале, прилегавшем к Музейной площади, там как раз проходит граница между кварталами Мазра и Ашрафие. Линия фронта, не прямая, зигзагообразная, каждую ночь перемещалась. Людям оставалось уповать лишь на собственные инстинкт и проворство, – каждый мог ненароком угодить в расположение противника.

Лашену не улыбалось

погибнуть под пулями, но в то же время хотелось рисковать, по примеру американских коллег. Он прислушивался к вою пролетающих над крышами снарядов и думал: шныряют по небу как одинокие ночные птицы, высматривающие добычу. Где-то там сидит Арианин Другой друг, щурится в оптический прицел, и скоро, скоро в перекрестье тонких линий на стеклышке появится твоя, Лашен, фигурка. Чепуха, Другой друг, судя по всему, палестинец, не маронит, как ее покойный супруг, уж это точно. Достоинству Арианы это не наносит ущерба. Впрочем, разве не было в ту ночь хмурой досады на лице Другого друга? Да чего она от него дождется? Он слишком молод, нервы у него напряжены до предела, и от своего раздражения, от постоянной взвинченности он избавляется проверенным способом – с нею. Эйфория, вызванная страхом смерти, сладострастие смерти – вот с чем он приходит к ней, да еще с пистолетом; является в перерывах между обстрелами, чтобы сменить обстановку. Нет, Ариана не может полюбить такого, он же только подчиняет ее, захватывает, грабит как мародер, оскверняет своей грязью и спермой.

Он вошел в подворотню, здесь громыхало не так сильно, зато камни под ногами при каждом ударе вздрагивали. Остановился выкурить сигарету. Во дворе было темно, дома вокруг, видимо, покинуты. Разглядеть, сильно ли они разрушены, невозможно, но наверное, внутри все выгорело, потому что во дворе стоял едкий запах гари. Он курил, прикрывая ладонью огонек сигареты, и, несмотря на тревожность и нервное напряжение, при каждой затяжке ощущал бархатную мягкость табака. Докурив, растоптал окурок, и вдруг нестерпимо захотелось пить, жажда была стократ ярче и сильнее, чем страх, хотя вопреки всем доводам рассудка страх он принимал с необъяснимой благодарностью, словно некое физическое проявление жизни, на которое уже не рассчитывал. Он быстро пошел дальше. Казалось, от подлинного шума сражения он защищен незримой звукопоглощающей преградой, а от чьих-то глаз почти абсолютно скрыт темнотой. Места, где на площадь выходили улицы, он миновал осторожно, прежде выглядывал из-за угла. Старался не наткнуться в темноте на обломки и какие-то предметы, которые было не разглядеть. Мостовая разбита, искорежена, из расстрелянных машин вытекло масло, распространяя тошнотворную вонь, в небо то и дело взлетали огненные снопы, и площадь озарял яркий мерцающий свет, и все вмиг делалось белым – мертвенная белизна точно кости, и казалось, вот-вот поразят слепота и столбняк, и тускло чернели пористые, зернистые камни и щебень развороченной мостовой. Машины, их останки – измятые, низко осевшие, сплющенные, будто от удара о землю, с черными от копоти и грязи, засыпанными битым стеклом сиденьями. Вокруг ни души, люди ушли, оставив эти следы, которые уже стали чем-то далеким, минувшим. Быть может, обстрел лишь потому прекратился, что стало некого убивать, некого приносить в жертву, некого сгонять с мест и обращать в бегство.

Он все еще чувствовал себя в безопасности, страх это защита, думал он, страх сам по себе оберегает от опасности. Похоже, до центра уже недалеко, до площади Рияд Эль Сульх. Грохот залпов, треск автоматных очередей теперь оглушали, их волны пронизывали до дрожи, сотрясали тело, нескоро сменялись рокочущим гулом.

И в мыслях все было таким же неразрешившимся, неопределенным. Все, о чем он думал, было легким и летучим, в ту же минуту исчезающим, бесследно. И только Ариана среди всей этой зыбкости, туманности была определенной, была целью, которой он непременно должен достичь. Из какого-то заколоченного досками окна донесся внятный, упрямый кашель, и тотчас представилось – там лежит человек, читает книгу – хотя из щелей не пробивалось ни лучика света. Да, конечно, не все жители покинули квартал. Наверное, в домах, в комнатах еще сидят старики, и жизнь их теплится, поддерживаемая нежеланием оставить родной дом.

Он свернул направо, на авеню Фуяд Шехаб, и в тот же миг в темных окнах верхних этажей увидел вспышки выстрелов. Дальше, за площадью Рияд Эль Сульх, над крышами вздымался желтый, как сера, дымовой гриб. От шума, который не встречал здесь преград, сразу напала робость, он шарахнулся назад, в улицу, по которой пришел; твое отступление, подумал он, словно спокойный и беззвучный рефлекс насекомого. Укрывшись за углом, машинально ощупал себя – нет, тело здесь, реальное, убедительное. За углом, по крайней мере, не налетают взрывные волны, на улице они едва не сбили его с ног. В сторону площади тлел танк. При каждом грохочущем выстреле стальное тело дергалось, будто изрыгнув из ствола часть своих внутренностей. Лашен высунулся из-за угла и смотрел вслед, танк быстро полз дальше и вдруг, зарычав, будто прирос к мостовой, наискось к тротуару. Открылся люк, из башни повалили клубы дыма и вынырнул кто-то с черным лицом, а может быть – в черной маске; соскочив на землю, он бросился прямо к Лашену, да, в самом деле, завернул за угол и остановился. Черное от копоти лицо, светлели только глазницы. Быстро скользнул взглядом по Лашену, сверху вниз, не увидел направленного на себя оружия и бегом пустился по замершей, без признаков жизни улице. Что с танком? Лашен увидел второго солдата, верхнюю часть его туловища, вниз головой свесившуюся из

люка. Наверняка мертв, хотя рука еще болталась из стороны в сторону. Лашен старался сохранить выдержку: только не броситься бежать, только не мчаться сломя голову, как минуту назад. Собственное спокойствие показалось странным, даже не пересохло в горле, – он почувствовал холодное торжество. Разрывы снарядов, на что они похожи? На лопающиеся мыльные пузыри, да, конечно, сыплются камни, разлетаются осколки, но кого они могут ранить? Кроме бойца, выскочившего из горящего танка, до сих пор он не видел ни одного человека, а площадь при вспышках отлично просматривалась. На ней, как везде в Старом городе, изрытые выбоинами фасады, разрушенные дома, груды щебня, завалившие тротуары и отчасти мостовую, обгоревшая утварь, изодранные вещи. Не надо туда идти, там как раз попадешь на мушку. По дыму и огню можно приблизительно определить, где сегодня, этой ночью, проходит линия фронта. Она идет отсюда, от площади, через базары – они уже сильно разрушены – и до самого порта. В квартале шикарных отелей на берегу бухты Святого Георга сегодня спокойно. А Карантина, квартал мусульманской бедноты и палестинцев, сожжена, подчистую расстреляна, стерта с лица земли, и точно так же – Дбие, район в десяти километрах к северу от нее по шоссе, соединяющему Бейрут и Джунию, оплот ливанских христиан. Реваншем за них был Дамур.

Чтобы добраться в Ашрафие, надо на ту сторону Рю Дамас, но это неисполнимо, если не ищешь смерти. Если кто-то ухитрялся перейти линию фронта и остаться в живых, он становился врагом, следовательно, – его убивают. Вот она, логика, обоснование убийства; в других районах военных действий ничего подобного нет. Там стрелкам достаточно увидеть – где угодно – живого человека, чтобы открыть по нему огонь.

Он двинулся окольным путем, стараясь идти там, где между ним и точками, по которым вели огонь, были стены или развалины. От бухты Святого Георга хотел постепенно подняться переулками как можно выше, и там от складского или таможенного здания, расположенного уже на территории порта, долетел крик – кричала женщина, кричала все пронзительнее, и от ужаса он привстал на носки, да так и шел дальше. Крик сменился глухим захлебывающимся звуком, вскоре и он смолк, и стало легче, ведь так или иначе что-то закончилось. Недалеко от площади Этуаль он увидел мертвого подростка, тот сидел, прислонившись к мешку с песком, однажды и навсегда опустив голову. Возле его ног на земле темнела маленькая лужица, а ноги в дырявых черных носках – ботинки кто-то уже снял, должно быть, тот же, кто забрал и оружие.

28

Он вернулся в отель только в два часа ночи. Лежа в ванне, прочитал бумаги, которые вместе с ключом от номера вручил ему портье, пятнадцать страниц. Напечатанные на гектографе листки, скрепленные в уголке, На конверте штемпель: Агентство печати при штаб-квартире ООП. В коротком тексте «От редакции» сообщалось о работе следственной комиссии, которая заново собрала факты и вскрыла подоплеку трех расправ, учиненных христианами над палестинцами и мусульманами Ливана. Имелась в виду резня на электростанции в бейрутском районе Медавар, 6 декабря ее устроили ополченцы Катаиб в масках, убиты сотрудники; далее, расправа в двух палестинских лагерях, Дбие и Карантина, недавно, неделю тому назад. Отмечая случаи жестокостей и зверств, комиссия ограничилась лишь несколькими примерами, зато множество раз повторялось, что приходится ограничиться отдельными фактами. Лашен подумал, что из этой информации стоит включить кое-что в его статьи. Общая цель брошюрки была несомненна – оправдать кровопролитие в Дамуре или на худой конец представить его как акцию необходимой обороны.

Потом лег спать; похоже, снова начался жар, он проглотил две капсулы хинина, запил пивом. Под утро несколько раз просыпался, разбуженный шумом в коридоре, вдобавок суставы ныли, как будто всю ночь он пролежал крепко связанным, и уже совсем поздно утром он провалился в глубокий спокойный сон, снявший напряжение, и что-то видел во сне, но что, вспомнить не удалось, только и осталось какое-то смутное воспоминание о бездонной илистой жиже, в которой он – толстогубая рыбина – роется, что-то ищет, обшаривая все вокруг. Видение было ускользающим, лихорадочным – оно вспомнилось днем во время обеда, – но в то же время подлинным, упрямо-подлинным, так что он подумал: наверное, будет теперь всю жизнь вертеться в голове, как песенка, заученная в детстве.

В ресторане впервые за эти дни не было хлеба, хотя посетителей за столиками можно на пальцах пересчитать. Он выпил арака с водой и внезапно не без досады поймал себя на мысли – ведь он ждет появления Рудника, чтобы поболтать о пустяках. Ну да, никаких дельных сведений или любезных услуг он уже не рассчитывал получить от старика, а что делать с новостями – да кто же знает? Так, больше по привычке, он теперь просматривал в холле телетайпные сообщения, которые предупредительно раскладывали на специальном столе.

Подумал, а ведь с точки зрения тех американцев, «ударников», все, что ты пережил вчера, пожалуй, выеденного яйца не стоит, эти парни, Паднос и его фотограф, две последние ночи провели в горах, разбили там палатку, нацепили солнечные очки, опасаясь снежной болезни, и целыми днями занимались лишь тем, что демонстрировали свое презрение к опасности и делали снимки и заметки в блокнотах. Эти двое не попадаются на глаза – наверное, наверстывают упущенное, отсыпаются, как бойцы после боя, потому что ночи напролет строчат сообщения «по горячим следам». Как же так, почему их не было в Дамуре? Недавно Рудник видел их вечером в баре. Они живут на втором этаже, Лашен не встречал их вот уже несколько дней. А может, вообще уехали? Надо будет расспросить портье.