Факел

Рихтер Кристина

empty-line/>

— Может... полюбила... — слова давались юноши с трудом. Он не верил, что смог сказать их. С болью он отдернул руку, спрятав ее под клетчатый плед.

— А ты, — зрачки Эгны расширились, от пришедшей ей в голову мысли грудь сдавило, будто привалило камнем, а сердце беспокойно билось о ребра, — полюбил бы меня слепую? Или немую, или...

—

Любую... — ответил Бьёрн, опустив зардевшееся лицо к земле. Меж двумя воцарилось молчание в несколько секунд, но равносильно оно было самой бесконечности. Внезапно Эгна сбросила перчатки и горячими ладонями, трясущимися от волнения, подняла лицо своего друга.

— Если ты хочешь ходить, то пойдешь...

— Это глу... — едва решил возразить юноша, как школьница накрыла его губы своими, подарив себе и возлюбленному такой смешной, такой нелепый, но такой настоящий поцелуй! После этого, наспех натянув на руки драгоценные перчатки, Эгна бросилась к выходу, отчаянно крикнув: «Счастливого Рождества!»

Вниз по улице, через переулок, вновь мощеная мостовая, сквер. Запыхавшись от бега, девушка бросила отчаянный взгляд на самую верхушку башни с часами. Только лишь желание и эта песня смогут подарить Бьёрну новую жизнь. И не страшно ослепнуть, не страшно потерять голос — он все равно будет любить. А смерть? Всего лишь смерть. Она нисколько не крепче любви. Бьёрн сказал. Он обещал. Дал слово. А значит, Эгна будет верить. Ножки пересчитали ступени в башне — ровно шесть десятков. И вновь та площадка, на которой резвится колючий холод и запевает зимний ветер. Сердце ускорило свой ритм. Сейчас отчего-то Эгна верила в себя. Казалось, что внутри поселилось что-то теплое, волшебное и такое горячее, что грудь покалывало лишь об одной мысли о Бьёрне. Вот шанс ощутить его улыбку, или увидеть глаза, наполненные счастьем, едва он вновь ощутит под ногами земную твердь.

И внезапно девушка запела. Первые ноты, робкие, тихие, превращались в настоящую песню, наполненную истинной любовью, рождающей собой счастье. Казалось, темно-синее небо светлеет, и даже Рождественская звезда становится ярче, наслаждаясь

голосом молодой, но такой смелой девушки. Чистые слезы, наполнившие глаза, не нарушили мелодии, наоборот — они делали ее еще светлее, нежнее, чем она могла быть. И Эгна пела. Самую красивую песню на земле: о своих чувствах, о своем желании, о своей любви. Сердце превращалось в раскаленный уголь, а из этого угля горячим пламенем разрастался настоящий огонь, собою охватывая все тело. И кожу жгла несравнимая ни с чем боль – будто песня рождала пламя адского пекла, и было оно настолько горячо, насколько было сильно желание девушки. Порою, хотелось замолчать, упасть, лишь бы не ощущать огненные языки, вырывавшиеся из груди, но в голове голос колдуньи, твердил: «Не останавливайся, иначе потеряешь все». И Эгна вновь заполняла все вокруг своей песней. На козырьке башни с часами горел настоящий факел, заставляющий людей поднимать изумленные взгляды: пламя меняло свой цвет от розового к темно-красному, от белого — к золотому, от нежно-желтого — к цвету самого солнца. Он освещал людям их истинный путь. И окутывала всех мелодия, самая красивая, какую они когда-либо слышали в своей жизни. А девушка горела, продолжая ощущать, как из груди вырываются искры, ломавшие ребра, словно заточенные копья. Тело ослабевало, руки, протянутые к небесам, рассыпались, но песня продолжала звучать так же громко, как и с самого начала. Эгна дарила себя этому миру, сгорала, чтобы улыбался каждый, пока, вспыхнув и оставив в воздухе последнюю ноту, не превратилась в серый пепел. Он прошуршал по крыше и, подхваченный ветром, пустился по городу.

— Йосен, остановись, — скомандовал Бьёрн, после чего вытянул ладонь, куда мягко лег еще теплый пепел. Его аромат показался слишком знакомым — так пахла Эгна, но не гарью, не огнем, а корицей и апельсинами. Спокойно улыбнувшись, юноша вновь обратился к своему помощнику: — Странно, я не чувствую своих ног уже десять лет, но отчего-то стал ощущать боль в мышцах. Думаю, завтра стоит позвать доктора…

Конец

^1Светя другим сгораю сам - надпись под свечой как символ самопожертвования, приводившаяся в многочисленных изданиях популярных в Европе с XVI в.