Факел
Шрифт:
Глава II Мантия Гераклида
На наружной террасе Гиппократа поджидал Тимон. Теперь, когда он побеседовал с врачами, и здоровье дочери больше не беспокоило его, он стал совсем другим. Из измученного тревогой отца он вновь превратился в самодовольного вершителя всех общественных дел маленького острова Коса. Тимон положил руку на плечо Гиппократа.
— Я еще не выразил тебе всю скорбь, которую причинила мне смерть твоего отца. Я хорошо знал Гераклида. Эфебами мы вместе служили во флоте, готовясь защищать Кос — в те дни нам угрожали персы. Затем Гераклид стал прославленным
— Да. Кос — моя родина, а наша семья из поколения в поколение лечила людей и обучала этому других.
Тимон кивнул.
— Ты и сам, говорят, прямой потомок Асклепия. В восемнадцатом колене или в двадцатом?
Гиппократ пожал плечами и ответил, что этого, по-видимому, никто не знает. Потом он вежливо поклонился, собираясь уйти, но когда архонт начинал говорить, остановить его было нелегко.
— Ты нужен Косу, — важно продолжал он, — хотя, конечно, мы не можем платить тебе такие огромные деньги, какие тебе, наверное, заплатил царь Пердикка за тот год, пока ты жил в Македонии. Остров Кос ежегодно вносит Афинам три таланта за право состоять в Делосском морском союзе, [2] а ты, говорят, один получил столько же. Неужели это правда? Впрочем, царь же был при смерти, не так ли? А теперь он здоров.
2
Военно-морской союз древнегреческих государств, возникший в 447 г. до нашей эры и возглавлявшийся Афинами. — Прим. перев.
— Да, совершенно здоров, — отозвался Гиппократ, оставив остальные вопросы без ответа.
— Конечно, мне, как первому архонту Коса, приходится выполнять много обязанностей, — продолжал Тимон. — И подобно Периклу в Афинах, я не жалею собственного состояния ради блага нашего острова. До праздника Аполлона в Триопионе осталось меньше месяца, и у меня сейчас столько хлопот — не могу же я допустить, чтобы наш остров оказался хуже других!
К своему большому облегчению, Гиппократ заметил, что по террасе к ним идет Эврифон в сопровождении девушки, с которой он столкнулся на лестнице.
— Это моя дочь Дафна, — сказал Эврифон. Но едва они обменялись приветствиями, архонт продолжал, словно его и не перебивали:
— Скажи, Гиппократ, не согласишься ли ты представлять нас в судейской коллегии на Триопионских играх? Помнится, будучи юношей, ты стяжал венок в состязаниях борцов. Когда это было?
— Мне тогда исполнилось семнадцать, — ответил Гиппократ. — Значит, с тех пор прошло одиннадцать лет. — Он поглядел по сторонам, ища предлога, чтобы проститься, и вдруг заметил, что Дафна внимательно его рассматривает.
Значит, она — дочь Эврифона, подумал он. Дафна — гордая нимфа, которая превратилась в лавр, чтобы спастись от гнавшегося за ней Аполлона. Похожа ли на нее эта Дафна? Одета она очень просто — белый хитон, перехваченный на тонкой талии золотым шнурком и застегнутый на загорелом плече золотым шариком.
У Гиппократа была привычка внимательно разглядывать людей, которых он видел впервые.
Теперь он разглядывал Дафну. Цвет ее кожи, решил он, указывает, что девушка много бывает на солнце. Посадка головы, изгиб шеи и плеч очень правильны… Ей, вероятно, лет двадцать. Волосы черные, и глазам тоже полагалось бы быть черными… Но, как ни странно, это не так. Зрачки большие, очень большие, а радужная оболочка каряя… или же синяя? Чтобы решить это, надо бы увидеть их при лучшем освещении…
И вдруг он осознал, что она тоже глядит ему в глаза, быть может, изучая его точно так же, как он ее. Но тут девушка отвернулась, тряхнув головой и слегка покраснев.
— Я обещал Дафне, — говорил Эврифон, — что не выдам ее замуж против воли. Она приехала сюда, чтобы поближе познакомиться с Клеомедом, который полюбил ее, едва увидев. Мы надеемся, что они сочетаются браком после того, как сын архонта получит венок победителя в кулачных состязаниях на атлетических играх в будущем месяце.
— Ну, мой сын, может быть, и не получит венка, — воскликнул Тимон. — Но он прекрасный атлет, этого я отрицать не стану.
Гиппократ перекинул плащ за плечо и застегнул застежку. Тимон повернулся к нему.
— Моя жена Олимпия должна была уйти, не дождавшись тебя, но она навестит тебя в твоем ятрейоне перед тем, как вернуться домой.
— Я буду рад побеседовать с твоей женой, — сказал Гиппократ, — но перед уходом мне хотелось бы, архонт Тимон, еще раз поговорить с тобой о твоей дочери Пенелопе. Она поправится, — продолжал он, когда они отошли в сторону, — если будет выполнять все наши указания и если нам помогут те, кто ее окружает. Ее мать и служанки должны понять, что над ней не тяготеет никакого проклятия и что ее припадки не таковы, как припадки тех, кто действительно страдает священной болезнью. Ей следует заниматься какой-нибудь домашней работой, и каждый день она должна выходить из дому и укреплять свое тело упражнениями, которые мы ей предписали. Кормить ее теперь надо будет совсем иначе.
Они вернулись к остальным, и Гиппократ простился со всеми, а потом сказал Дафне:
— Не поможешь ли ты мне и Пенелопе? — И, заметив ее удивленный взгляд, пояснил: — Было бы хорошо, если бы ты сегодня днем отправилась погулять и взяла с собой Пенелопу.
Она ничего не ответила и молча пошла рядом с ним к лестнице, спускавшейся в сад.
— Все врачи одинаковы, — сказала она наконец. — В Книде я всю жизнь провела среди асклепиадов. Они считают, что все должны выполнять их распоряжения. Однако твою просьбу я выполню с удовольствием.
— Благодарю тебя, — сказал он коротко и повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился и удивленно посмотрел на нее. Она улыбалась. — До свидания, Дафна.
Он легко сбежал по ступеням и, пройдя через сад, свернул направо, на дорогу, ведущую к городу Меропису Косскому. Вскоре кипарисовая роща осталась позади, и Гиппократ очутился на залитом солнцем склоне холма. Весна этого года (четыреста тридцать второго до нашей эры) была необычайно красива, но, впрочем, на островах Эгейского моря весна всегда прекрасна.