Фаэрверн навсегда
Шрифт:
— Новое всегда начинается с разрушения! Люди всегда противятся новому! Но новое — то, что сделает жизнь лучше! — припечатал он стол ладонью.
Мрачный взгляд, резкие черты лица, скрытая сила искусных движений. Фанатик… Проклятый фанатик!
— Тебе, фанатичке запретной веры, этого не понять! — словно прочитав мои мысли, продолжил он. — Мне следовало бы убить тебя, ведьма! Но… через законы чести я не могу преступить!
— Как преступил тот, кто метнул кинжал? — неожиданно успокаиваясь, мурлыкнула я. Бесполезный разговор! Слепой с глухим
— Ты видела его? — оживился он. — Кинжал? Опиши его!
Вытащив клинок из голенища сапога, швырнула едва ему не на тарелку. Паладин застыл, позабыв про мясо, глядя на кинжал, как на ядовитую змею. Потом осторожно взял в руки, большим пальцем провел по рукояти из чёрного, гладко отполированного дерева. И отбросил прочь. Боль исказила надменное лицо, принеся моему сердцу радость — ты тоже потерял что-то в это мгновение, паладин. Что же? Веру в людей? Любовь к другу, который предал?
Значит, все-таки Астор! Он сам сделал ему этот кинжал на совершеннолетие. Выковал лезвие, вырезал рукоять из дерева тхаэ, нанес зарубки, чтобы она не скользила в ладони. Утяжелил корпус. Сбалансировал клинок… ‘Будь он проклят! Будь я проклят! Будь прокляты мы все!’
Кинжал, который он бросил, упал рядом с рыжей. Она без промедления взяла его и засунула за голенище сапога. Что ж… Оружие, потерявшее чистоту, выкупанное в братской крови, пусть остается у отступницы!
— Так что ты собираешь делать? — поинтересовалась она вновь, принимаясь за еду.
Он оглядел ее, пытаясь вспомнить там, в монастыре. Боевые монахини Богини сражались за жизни свои и сестёр, как дикие кошки. Лица мельтешили в смертельной пляске и не было возможности их запомнить — лишь рубящие и колющие удары, лишь бешеный блеск в глазах отступниц. Нет, он не помнил её!
Астор, Астор… У него, Викера ар Нирна, не будет спокойной старости, если он не посмотрит в глаза младшего брата и не спросит: ‘Почему? За что?’ Даже несмотря на известный ответ! Хотя, вполне возможно, до старости он теперь и не доживет…
— Ты собралась мстить? — вопросом на вопрос ответил он. — Иначе зачем преследуешь отряд?
Горькая ухмылка исказила привлекательные черты её лица.
— Мстить? Предлагаешь мне перебить около тридцати паладинов в броне, вооруженных до зубов? Видать, рассудок к тебе ещё не вернулся!
— Тогда что? — выслушав, спокойно спросил он.
Что толку собачиться? Кому и когда это помогало?
— Хочу вернуть кое-что, принадлежащее Фаэрверну…
Монастырская сокровищница! Ну, конечно! Благодарные за исцеление люди несли Великой Матери семейные реликвии, среди которых встречались редкие и дорогие штучки.
— Фаэрверна больше нет, — равнодушно заметил он, вновь принимаясь за трапезу.
Она неожиданно оттолкнула от себя тарелку. Резко встав, подошла к окну и застыла, глядя наружу. Невысокая, хрупкая, рыжие кудряшки рассыпались по плечам… Она казалась одинокой и потерянной, как ребенок, который потерял
— Ты прав. Фаэрверна больше нет, но есть я! — донеслось от окна.
— Ты не справишься одна, — заметил он, среагировав на её слова быстрее, чем следовало. Но очень уж было неприятно слышать подобное и понимать, что вина лежит и на нем. Нет, все было сделано правильно! Но совесть, такая стерва, с которой не договоришься!
Она развернулась, откинула волосы с лица.
— Какая тебе разница, паладин?
Викер посмотрел на нее и жестом указал на тарелку.
— Сядь, монахиня. Я — Викер ар Нирн. Как зовут тебя?
— Ты спрашивал имена у всех моих сестер, которых потрошил?
— Нет. И не называл своего. И не предлагал им сделок…
— Ты собираешься предложить сделку мне? Отступнице? Великая Мать, куда катится этот мир?
— С миром все в порядке! Проблема с тем, кто пытался убить меня. Ты поможешь мне разобраться с ним, а я тебе — достать нужную вещь из обоза.
Рыжая вернулась за стол, села, и вдруг захохотала, как сумасшедшая, раскачиваясь на стуле и вытирая слезы.
— Как деликатно… Не украсть… Не забрать… Достать! Воины Света не воруют, да?
Одно дело знать, а другое — слышать из чужих уст констатацию факта. Фаэрверна больше нет. Нет каменной кладки, увитой девичьим виноградом, так волшебно пламенеющим по осени, нет библиотеки, в которой пахнет пергаментом, пылью и немного мышами. Нет кухни, по которой витают запахи яблочного сидра, доходящего теста и печева. Нет аптекарского садика с его ровными рядами целебных трав и кустарников, с оранжереей, полной экзотических растений, облюбованной ласточками. Нет алтаря Великой Матери, места, где я впервые заглянула в свое сердце и поняла, что нашла себя и то, чему собираюсь посвятить всю жизнь. Места, где я пыталась, но не смогла простить отца, но где обрела семью в лице мэтрессы Клавдии и сестер: смешливых, грустных, задумчивых, умных и не очень, болтливых и молчальниц, таких разных и таких родных.
— Ты прав. Фаэрверна больше нет, но есть я! — сказала я, напоминая не собеседнику, себе, как не вовремя терять голову и предаваться отчаянию и боли.
Кажется, он предложил помочь. А я думала о том, что они все мертвы! Моя семья! Мой Фаэрверн!
— С миром все в порядке! — грубовато сказал он. — Проблема с тем, кто пытался убить меня. Ты поможешь мне разобраться с ним, а я тебе — достать нужную вещь из обоза.
Сев за стол, попыталась осознать слова. И засмеялась, осознав. Нехорошая радость выдавливала слезы из сердца. Я смеялась и никак не могла остановиться. Все-таки судьба — шутница, раз свела меня с ним на кривой дорожке. Попасть в такую дурацкую ситуацию, ну надо же!