Фабрикант
Шрифт:
– Конечно, я сам и сбегаю. Только винтовку мою посторожите, чтобы бежалось быстрей! – красноармеец зло посмотрел на узника. – Отвыкайте, нет у вас теперь слуг. Да и не работает, поди, ничего: ни ресторации, ни елисеевский. Революция! Все ваши барские забавы ликвидируются.
– Я не о забавах прошу, мне питание должно полагаться, пусть и самое простое.
– Не знаю
Ну хоть чаем можно согреться, пусть и ненадолго. Александр Иванович устроился за небольшим столом. Мятая, несвежая одежда была сродни немытому телу – постоянно хотелось чесаться, пойти в ванную комнату, сбросить с себя всё и смыть пот и грязь. Однако промозглый холод и незримая, но ощутимая сырость заставляли кутаться в уже пахнувшие рубашку и пиджак. От галстука толку не было, ни эстетического, ни практического, поэтому он одиноко висел на спинке кровати. Коновалов налил кипятка до краев побитой и исцарапанной кружки, насыпал из кулёчка заварки и стал дышать паром, крепким и жарким, таким домашним и согревающим.
Чаёвничал в последние годы фабрикант всё больше на бегу и наспех, а тут опять словно в детстве. Правда там чашки были из фарфора, а чай со смородиновым или мятным листом казался таким … Даже слова нет, чтобы описать его вкус. Наверное, это потому, что за вечерним пыхтящим самоваром собирались любимые и родные люди, а маленький Саша сидел с ними за столом, обсуждая дневные новости, делясь своими мыслями, радуясь душевному теплу и участию. Тогда всё было просто и безоблачно, а грядущие события приятно волновали и обещали только что-то хорошее. Повзрослев, он понял, что взрослые просто избегали при нём говорить о проблемах, но аромат чая, может и не такого хорошего, как тогда, вернул в беззаботное время и согрел. Коновалов после ареста вообще часто возвращался мыслями в прошлое, будто бежал от того, что с ним происходит сейчас.
От размышлений снова отвлёк скрип ключа в замке. Появился офицер здешней стражи вместе с утренним злым мальчишкой, державшим
– Чем обязан, господа? – машинально произнёс он приличествующую моменту фразу.
– Прогулка вам полагается, Александр Иванович. Пойдёте?
Коновалов кивнул, на душе было странно – смесь радости, что не расстреляют, и жуткого разочарования, что не отпустят. Он накинул пальто и пошёл вслед за конвоиром. Миновав длинный коридор с узкими железными дверями камер, конвой вывел бывшего министра во внутренний пятиугольный двор тюрьмы с каким-то приземистым строением посередине.
– У вас пятнадцать минут, – сказал старший и сел с молоденьким солдатом на лавочку у входа. Ружьё он приставил к стенке рядом, красноармеец своё из рук не выпустил, положил на колени.
Александр Иванович уже привык к застоявшемуся запаху камеры с неаппетитными ароматами холодного табачного дыма, кислого супа, человеческого тела и отхожего места, поэтому сейчас свежий питерский воздух казался упоительно сладким, словно он вдруг перенёсся куда-то на альпийские луга, хотя над головой по-прежнему висело низкое, тяжёлое небо Петрограда. На улице было морозно, Коновалов, который и так страдал от постоянного холода, поёжился. Пошёл по дорожке вдоль тюремных стен. Путь был короткий. Сделал круг, еще один, быстрее и быстрее, затем снова размеренным шагом. Снег, прикрывший асфальт, весело похрустывал под ногами.
Конец ознакомительного фрагмента.