Эйфель
Шрифт:
Клер с шутливой злостью хлопает отца по спине в наказание за иронию, но тот смеется еще громче.
Свадьба… А, собственно, почему бы и нет? Вот ведь вчера, когда они с Адриенной сидели в лесу, разве не были они похожи на помолвленных влюбленных в самом сердце благоволящей к ним природы? Теперь, когда Адриенна порвет с Антуаном и наконец вернется к нему, ничто не помешает им стать мужем и женой. Его малыши обретут наконец мать, а Клер вырвется на свободу и обустроит собственное семейное гнездо. Словом, все как будто складывается прекрасно — наподобие этих вот металлических частей, которые соединяются, состыковываются, идеально подгоняются одна к другой, образуя металлическую
Гюстав нежно глядит на дочь.
— Твоя мать гордилась бы тобой. Ты стала настоящей женщиной…
Клер отворачивается, скрывая набежавшие слезы. Отец так редко поминает Маргариту.
— Как мне ее не хватает, — шепчет она, жадно вдыхая парижский воздух.
Эйфель обнимает дочь за плечи, и она прижимается к нему.
Впрочем, Клер, как истинная дочь своего отца, стыдится открытого проявления чувств и потому снова начинает делиться с ним матримониальными мечтами, предвкушая свадебную церемонию, наряды, буфет…
— Мне не хотелось бы, чтобы ты приглашал своих деловых знакомых, папа. Все-таки это свадьба, а не открытие моста.
Гюстав снова смеется.
— Ладно, обещаю, моя дорогая.
Ему вдруг приходит в голову, что можно совместить свое бракосочетание со свадьбой Клер. Почему бы и нет? Но он тут же отказывается от своей идеи. Не стоит лишать Клер такого торжественного дня. Эта мысль ободряет его; до сих пор он колебался, не решаясь представить Адриенну тем, кого любит больше всего на свете. Представить ее реально…
— Клер…
— Что, папа?
Эйфель как-то странно глядит на дочь. Он похож на мальчишку, готового признаться в шалости.
— Я хотел тебе сказать… — И умолкает.
— Что-нибудь важное, папа? — спрашивает Клер, скорее растроганная, чем обеспокоенная робостью отца.
— В моей жизни есть женщина…
Он говорит вполголоса, виновато. Но Клер смотрит на Гюстава с еще большей любовью. Неужели он считал ее такой наивной? Неужели думал, что никто ничего до сих пор не заметил? А эти ночные посещения стройки? А поздние возвращения домой? А женские волосы на отворотах его пиджака, когда она наводит порядок в его платяном шкафу?
— Ты увидишь, — продолжает Гюстав, схватив дочь за руку, — это необыкновенная женщина!
Клер кивает.
— Ну, конечно, папа, она удивительная. И очень красивая.
Гюстав застывает в изумлении, не решаясь продолжать. Неужели она знает? Или просто догадывается? Впрочем, какая разница! Какой же чудесный сегодня день, как это прекрасно — знать, что Адриенна разведется с Антуаном и придет к нему нынче вечером, чтобы никогда больше не расставаться, а теперь еще и услышать, что его любовь одобряют родные. Можно ли быть счастливее?
— Ты поможешь мне объявить об этом твоим братьям и сестре?
Клер так растрогана, что у нее на глазах снова выступают слезы. Она кивает и, отвернувшись, смотрит вниз. У подножия башни уже началось строительство павильонов Всемирной выставки 1889 года. Но ничто не может соперничать по красоте с самой башней — вожделенной, вымечтанной, претворенной в металле гением ее отца.
— Сегодня вечером она придет сюда, ко мне, — говорит Гюстав. — Мы будем жить с ней вместе. И вместе с вами, если вы захотите…
Пальцы Клер крепко сжимают руку отца, и она шепчет:
— Я рада за тебя, папа…
ГЛАВА 40
Париж, 1887
Наступила ночь. Рабочие давно разошлись, Гюстав остался на стройке один. Наедине со своей башней.
Но теперь Адриенна здесь, с ним. И жизнь Гюстава начинается с заглавной буквы «А», похожей на силуэт его башни, устремленной в небо Парижа, готовой его пронзить.
Ночное безмолвие зачаровывает своей колдовской властью. Кажется, что город взял паузу. Металлический скелет возносится в темное небо, тает в нем — скоро он встретится со звездами. Гюставу вспоминается такая же ночь двадцать семь лет назад, когда он так же бродил по стройке. Там тоже текла река под названием Гаронна и тоже была женщина, которая пришла к нему. Потом она бросится в воду, но тогда он этого еще не знал. А сегодня — знает, и эта уверенность заставляет его сердце биться сильней, переполняет его ликованием, таким неистовым, что у него голова идет кругом, и он хватается за опору, чтобы не упасть. Приятно, конечно, чувствовать себя беспечным юнцом, но не следует все же забывать, что теперь он зрелый человек, потрепанный годами и жизненными испытаниями. Адриенна — та выглядит на удивление молодой, а вот он, Гюстав, давно уже перешагнул пятидесятилетний барьер, и врачи умоляют его не перетруждаться. Но Эйфель смеется над их советами! Его всегда переполняла энергия. Активная работа — его наркотик; он не смог бы жить без своих проектов, без пьянящего ощущения новизны и творческой дерзости, которая всю жизнь побуждала его быть лучшим, быть первым…
— Быть единственным, — шепчет он, одурманенный непомерной гордыней.
И тут же смеется над собой, над собственным тщеславием. А впрочем, здесь никто его не видит, и он беззаботно наслаждается последними мгновениями своей «первой» жизни.
Внезапно в темноте раздается шум. Гюстав жадно всматривается в темноту. Шум идет снизу, от дороги. Вот он уже совсем близко. Сердце Гюстава забилось сильнее: эти звуки — да, верно, это цоканье копыт и скрип рессор фиакра. Дрожа, как в лихорадке, он бежит к выходу со стройки. Там, за решеткой, неподвижно стоит фиакр.
Гюстав улыбается так нежно, словно перед ним сама Адриенна. Потом замирает на месте. Вот так он и представлял себе эту сцену — застывшую, почти как на картине. Гюстав по одну сторону решетки, Адриенна — по другую. А потом они идут сквозь тьму навстречу друг другу и встречаются на границе двух миров, двух жизней, словно путники, переходящие реку вброд, чтобы встретиться посередине. И тогда начнется их настоящая жизнь.
Но как странно… ничего не происходит.
Лошади шумно вздыхают, одна из них тихонько ржет. Кучер покуривает трубку, глядя в пустоту, вернее, на эту странную башню, что высится над его экипажем. И больше ничего. Шторки фиакра задернуты, но через их плотную материю Гюстав смутно различает какой-то огонек.