Эйфель
Шрифт:
— Я не очень-то популярен, — заключает он, снимая пальто с вешалки.
— А тебе известно, что люди, живущие у реки, требуют не только остановки работ, но и полного демонтажа всего, что было построено за эти полгода?
— Ничего у них не выйдет, — говорит Гюстав и, водрузив шляпу на голову, разглядывает себя в маленьком зеркале, проверяя, все ли в порядке.
— Не строй иллюзий! Они уже составили список всех вредных и опасных последствий, заверенный математиками и геологами. Более того, определили количество погибших в случае, если башня рухнет!
Новая скептическая усмешка Эйфеля — похоже, эти угрозы его
— Тебе следовало бы почаще читать газеты, — настаивает Компаньон.
При этих словах Эйфель мрачнеет. Газеты… Спору нет, парижская пресса долго поддерживала его. Гюстав считал Рестака всемогущим, но едва проект башни вошел в силу, как журналист отстранился от друга юности. С прошлого года они почти не виделись. В каком-то смысле это устраивало инженера: ему нужно было сосредоточиться, положить все силы на создание своего металлического монстра. Кроме того, когда он занят башней, ему кажется, что и она тут, рядом. И все же одна только мысль об Адриенне выводит его из равновесия. Конечно, он думает о ней, думает каждый день; мысль о том, что она здесь, в Париже, в одном с ним городе, и успокаивает и будоражит его, придает уверенности и вместе с тем угнетает. Но что он может сделать? Молодость давно прошла. Любовные печали должны кануть в прошлое. Сейчас главное в его жизни — эта безумная архитектура, эта «бородавка», этот «позорный торшер»… И никакая оскорбительная писанина не заставит его отказаться от своей миссии!
— Еще одно, — продолжает Компаньон. — Ко мне приходил Менье: рабочие требуют прибавки…
Гюстав вздыхает, беспомощно пожав плечами:
— Ты не хуже меня знаешь, что это невозможно…
— Они грозят устроить забастовку… Говорят, что рискуют жизнью, работая на высоте.
Нет, решительно, сегодня на него обрушились все неприятности разом.
Густав отворяет дверь своей будки и знаком просит Жана выйти, чтобы запереть ее. Здесь хранятся все планы башни и ее драгоценный макет. Не хватает еще, чтобы к этому потоку неприятностей добавилось ограбление…
— Они с самого начала знали, что придется работать на высоте.
— Одно дело знать и совсем другое — проводить дни напролет в таком подвешенном состоянии…
Мужчины одинаковым движением поднимают головы к гигантскому нагромождению подмостков. Какая величественная картина! Четыре опоры, словно четыре стороны света, уже выросли из-под земли. Они напоминают скелеты доисторических животных, о которых ничего неизвестно: то ли это свидетельства мифической эпохи, то ли продукт измышлений безумного ученого, вздумавшего воплотить в них зарю человечества. Эти четыре кружевные конструкции, пока еще готовые лишь наполовину, смотрят в небо; скоро они соединятся в одно целое, чтобы образовать первый этаж башни. И как же это будет прекрасно! Иногда при этой мысли у Гюстава выступают слезы на глазах. Знать, что он, скромный инженер из Дижона, через несколько лет подарит Парижу, Франции самое высокое сооружение в мире… такое стоит нескольких ругательных писем, разве нет? Эти протесты — как блохи на голове льва. Сущая мелочь…
Однако Компаньон неизменно напоминает ему о реальной стороне проекта — стоимости работ.
— Не забывай о постановлении Парижского совета, Гюстав: в случае двадцатидневной остановки работ мы обязаны всё демонтировать за свой счет, без всяких поблажек. Так что нужно любыми средствами избежать
— Не волнуйся, мы ее избежим, — бормочет Эйфель, ласково оглаживая металлическую балку. Он не хочет думать о неприятностях. Это прерогатива Жана. А ему самому нужно одно — его башня, только его башня!
— Да, и вот ещё что…
Эйфелю начинает это надоедать.
— Ну, что?
— Против нас выступает Ватикан.
Гюстав разражается хохотом. Он всегда терпеть не мог попов, — одни только порки и покаяния во времена учебы в коллеже чего стоили….
— Ну, это скорее хорошая новость.
— Папа заявил, что высота нашей башни — оскорбление собора Парижской Богоматери.
Эти слова безмерно развеселили инженера, и он бодрым шагом покидает стройку. Погода великолепная: жара к вечеру спала, и небо Парижа приняло нежный розоватый оттенок летних сумерек.
— Папе следовало бы поблагодарить нас: эта башня приблизит людей к Богу…
Порой Компаньон приходит в отчаяние от упрямства своего партнера. Если Гюстав в чем-то убежден, его не разубедишь. Иногда он попросту не желает считаться с реальностью.
— Ты, конечно, можешь упираться, но в конце концов это принесет нам несчастье…
Эйфель смотрит на Компаньона с искренним сочувствием. Сколько лет они знают друг друга, работают вместе. А Жан совсем не меняется: все такой же нытик, паникёр и педант.
— С каких пор ты стал суеверным?
— Гюстав, ты не понимаешь. Против твоей башни восстал весь Париж. Вспомни, какую петицию написали люди искусства еще зимой…
— Люди искусства? Тоже мне эксперты…
— Среди них Гуно, Сарду, Дюма, Коппе, Мопассан и даже твой любимый Шарль Гарнье. Да, я называю их людьми искусства!
Гюстав Эйфель мрачнеет. Легко пренебрегать глумлением простонародья, но эта безжалостная, в высшей степени официальная петиция, которая распространялась в парижских артистических кругах с января, поразила его до глубины души. О чем говорить, если даже старые друзья, даже Шарль Гарнье, осудили проект трехсотметровой башни! Полемика растянулась надолго: у государства было множество других забот — растущее влияние генерала Буланже, франко-немецкий кризис, но в парижских салонах башню живо обсуждали. Вот только странно, что на сей раз Антуан, который прежде так умело обезоруживал оппозицию, теперь упорно молчит…
— Странно они рассуждают, эти «люди искусства»! Им кажется, что если инженер строит что-то солидное, то он ничего не смыслит в красоте. Неужели они не понимают, что правила механики всегда подчиняются законам гармонии?
— Да ты не меня убеждай, Гюстав, ты убеди в этом их! — указывает он на груду плакатов, оставленных у ворот стройки протестующими.
Гюстав наклоняется и поднимает один из них: «Париж не продается!» И швыряет на другой, гласящий: «Башню — на свалку железного лома!»
— Куда он смотрит, твой Рестак? Ведь именно он должен заниматься всем этим: прессой, защитой нашей репутации. Напоминаю тебе, что пока мы не завершим монтаж первого этажа башни, все расходы идут из нашего кармана. И только после этого государство возьмет на себя финансирование…
Вот теперь Гюстав побледнел. Эту мысль он отгоняет от себя уже много недель. Ему всегда претило клянчить деньги у других. Кроме того, он прекрасно знает, чем может окончиться встреча с Рестаком. Но есть ли у него выбор?