Exegi monumentum
Шрифт:
Улыбнулся Маг:
— Великолепен, хорош! — Кресло Боре подвинул и бросил ему: — Дреми.
Боря в кресло уселся, только сбросил с ног башмаки: сладу нет, до чего же тесны.
Часы прохрипели, пробили три. Потом на полтона ниже полтретьего. Потом — два.
Дремлет Боря.
Дремлет Маг, вспоминает приходивших к нему. Вспоминает инспектора уголовного розыска; он инспектору когда-то давно, в удалые, веселые, жуткие тридцатые годы, крепко помог: укокошили, убили соседку по дому; проломили ей череп; и он знал, он прозрел, что убийц этой самой соседки, безобидной, хорошей старушки, было двое и один из них был из себя чернявый, высокого роста, а другой по работе был как-то связан с металлом. «Брось,— сказал ему Маг,— брось ты мне тут баланду
А сейчас дремлет Маг, и брезжат пред ним видения, скользящие тени прошлого...
Дремлет Боря: сейчас... сейчас...
Но часы не дремлют, и час пробило: не пора ли?
И обулся Боря — Борис Палыч Гундосов, граф Сен-Жермен. В хромовые башмаки обулся, пряжки с тигровыми головами застегнул: готовность № 1.
Что запомнил Боря из XVIII столетия? Лай собачий... Хриплый крик петухов да снег.
Завертелся Боря в магическом круге; в диске каком-то: центробежная сила рвала, терзала его, из пределов круга хотела выбросить; но Маг крепко держал его за руку, и рука у Мага была тяжелой, обжигающе жаркой.
А потом Маг исчез. И — провал...
Туман...
Лют мороз был...
Боря помнит: брел вдоль каких-то насыпей, по крепкому льду переправился через реку...
От реки — подъем к Калужским воротам: навстречу, с горки, неслись на санках мальчишки...
Переливчато звонили колокола... А, Калужская застава, конечно!
А теперь направо, и тут уже близко. Посмотрел на часы: незадача, а часы-то... Часы новенькие, японские, на батарейке — на черном фоне серебристо светятся цифирки: часов XVIII столетия не словчился достать, а как без часов? Точно в 8 вечера, в 20.00 условлено: явиться — с покупочкой! — к Сухаревой; там костер гореть будет и будет ждать нищий с черной повязкой на левом глазу, в руке жезл вроде посоха, на конце жезла — золоченый треугольник вершиною вниз...
Донская улица: накатанный санный путь, Рождество, горят плошки, дорога к монастырю, колокольный звон басом...
Колокольный звон вдогонку, в спину от Калужских ворот, колокольный звон от монастыря, от церкви Ризположения, отовсюду, стало быть, звон, а в руках мешок с пятьюстами, да, с пятьюстами рублями, а в дурацких чулках на морозе хо-о-олодно, а плошки горят да горят, и по улице в розвальнях кто-то катит, а за розвальнями поспешает карета, ах, как жмут башмаки, и насморк проклятый, а вдруг это грипп, заразился от Магa-умельца, догоняет Борю на скрипучих полозьях карета, вороные кони запряжены. Боря еле-еле посторониться успел, пропустил и розвальни, и карету, и куда тут идти... куда же идти?..
Донская улица — ряд замерзших деревьев: стоят деревья, ноги поджав, озябли. Стволы деревьев белым покрашены, известью — тоже будто в чулках у них ноги. По инею — на деревьях-то иней, иней! — розоватые отблески от пылающих плошек, красиво. На деревьях вороны тучей. А куда тут идти, ку-да?
Слетел с дерева ворон — вороненок, вернее, молоденький, кажется,— деловито покружил над головой, будто всматривался. Покружил, покружил дружелюбно, любезно каркнул: «Кар-р-ррр!» Полетел вперед да и сел на какой-то обрубок, ждет. С Бори лихость как смыло, ковыляет в своих башмаках по снежному насту. Как до ворона доковылял, ворон снова взлетел, покружился над головой, пролетел вперед, сел на ветку, качается. «Кар-р-ррр!» — зовет. Боря высморкался в два пальца и дальше — за вороном. «Кар-р-ррр!» — и вновь взлетел ворон, покружился да сел на ворота, долбанул для видимости клювом снежок,
На воротах — кольцо. Кольцом надо по столбу постучать, побрякать. В воротах — калитка.
Отворяет Боре кто-то бородатый, в тулупе: черная борода, смоляные патлы свисают на лоб. Отворяет, поясно кланяется.
Боря — по какому-то закону зеркального отражения — чуть было и сам не склонился в неумелом поклоне, но тут его будто током дернуло, спохватился: бородатый-то вроде бы в дворниках здесь или в конюхах, в кучерах, в сторожах; и накладка-получилась бы: барин в шубе, в камзоле конюху кланяется: де-мо-кра-тия! Да, но что говорить-то надо?
И тут ворон на воротах каркнул: нетерпеливо, призывно. И как только он каркнул, дверь отворилась со скрипом, и вырос в двери лакей. Лакей по всем правилам: лысый, высокий, а собой представительный, благообразный. Ливрея черная, штаны черные, чулки тоже черные и черные башмаки.
— Пожалуйте-с... В дом пожалуйте. Как прикажете доложить?
Так. Не робей, Борис Павлович! Шубу, не оборачиваясь, сбросить лакею: должен с полновесной почтительностью ее подхватить. Сбросил шубу, так и есть, подхватил лакей. Перчатки. Ага, и перчатки взял. Дурацкую шляпу. Так, теперь можно и обернуться:
— Доложи, что поручик Сытин по важнейшему делу.
Чудеса: одна дверь — за лакеем — закрылась, зато почти сразу отворилась другая, и появился в ней вроде бы... тот же лакей. Но теперь уже не лакей: лысины нет, есть парик; вместо черной ливреи что-то темно-зеленое, с благородным узором, тоже зеленом, но только светлее. Но из-под темно-зеленого — те же черные панталоны, чулки; так же ногу волочит, так же руками взмахивает, как-то странно похлопывая себя по бедрам. А главное: тот же облик, общий облик какой-то птичий.
— Честь имею, честь имею, ваше благородие, господин поручик, даже жду-с и полагаю, что мороз принудил вас припоздниться. О деле же вашем смею догадываться, но полагаю, что надо бы — подзаправиться-с...
Сделал паузу и опять повторил:
— Подзаправиться, да-с...
В комнате, что примыкала к прихожей, стоял премиленький столик, зеленый хлопотливо его обошел, оглядел, руками-крылами взмахнул, показывая гостю на кресло. А на столике — вазочки, блюдца, тарелочки.
Память, мученицу-память строгали рубанком, напильником. И запомнить, что ел и что пил, не смог слесарь-граф; но твердо запомнил он: лакей и хозяин ни разу не появились одновременно, вдвоем; один выходил, прихрамывая, другой почти в ту же минуту входил, и менялись они порою так часто, что, когда Боря поднял рюмку с каким-то изумрудно-зеленым напитком, ожидая, что хозяин, по обычаю, притронется к ней своей рюмкой, хозяина напротив него уже не было, а напротив него вырос черный лакей, хохотнул исподлобья глазами, и Боря — не ставить же рюмку на стол! — был вынужден выпить напиток один, и тогда в голове его что-то запело, заиграла музыка, менуэт. И опять напротив него сидел гостеприимном хозяин и, подавшись корпусом к Боре, прошелестел, прошептал:
— Приведут-с. Сей же час приведут... их... Одеваются оне...
Сквозь музыку насторожился Боря:
— Это кого же «их»? За одной я пришел... семнадцать лет... на театре балеты... в тамбуре...
— В точности так,— пожевал губами зеленый,— В точности так изволили все запомнить. Однако же сказано было, что про-да-ет-ся одна, а всего-то их две-с. Две девки-то, сестрицы оне-с, близнецы.
Тут в пронизанном музыкой сознании Бори мелькнуло, что и шеф его, всемогущий гуру, говорил о двух девочках-близнецах, но на этом он, гypy, и изволил остановиться (проникался Боря церемонным стилем общения позапрошлого века). А какую ему надо выбрать, про то не было сказано; выбор, стало быть, предстоит совершить самому. «Что ж, и выберу»,— мрачно подумал Боря, постепенно входивший в роль владельца крещеной собственности. И подумал весьма своевременно.