Евстигней
Шрифт:
Пожалованную милость отмечали вшестером: Дмитревский, Крылов, Плавильщиков, Клушин да двое своих, музыкальных.
Должен был прийти и Сашка Плещеев с виолончелькой. Для услаждения. Но не пришел. Попировали в новонанятой и только утром обставленной фоминской квартере близ Адмиралтейства — славно. И разошлись нескоро.
Вместе с гостями ушла радость, а вот горечь — то ль от выпитого, то ль от налета с языка несчищаемой, из горла не выхаркиваемой жизни, — осталась. Да еще и Крылов глядел как-то странно, набычась: не мог простить симпатии к Княжнину?
От мыслей о Крылове и Княжнине к мыслям о славе
Но бывает — и музыка не в радость.
Взять знаменитого «Мельника». Тогда, несколько лет назад, заплатили за него сносно. Однако ж: опера не его, а Соколовского!
Фомин поморщился, вспомнил сухо-бесшумного князя Юсупова. Вспомнил смешок его сиятельства, изволившего в разговоре сию оперу припомнить.
«Прав князюшка, прав! Следует надо мной, дураком, смеяться! Увертюра-то в “Мельнике” — моя! Вокальные партии — дуэты, арии, ансамбли — все начисто мной переделаны. Интермедии — тож! А опера все одно за Соколовским записана. Как так случилось? Отчего сие мне, ее сочинителю, и поныне неясно?»
Глава сорок шестая
«Мельник — колдун, обманщик и хват»
Еще в 1742-м, в год коронации Елизаветы Петровны, в Москве, на берегу сонной Яузы, отстроили Оперный дом: деревянный, обширный. Представления в том доме подгадывались к приездам двора в Москву.
Однако уже через тридцать лет Оперный дом стал ветшать, пока не обветшал вовсе. С одного боку так даже слегка и разрушился! Деревянный дворец на берегу Яузы передали Воспитательному дому. Для ученических спектаклей.
А уже в году 1780-м англичанин Меддокс выстроил на Большой Петровской улице, близ Кузнецкого мосту, новое здание Оперного дома.
В том новом Оперном доме имелось 110 лож, высота его составляла 8 метров, длина — 32 метра, и ширина была немалой. Зал освещался не одними лишь сальными, но и восковыми свечами. Вмещал дом до восьми сот народу. Сцена была глубокой: одиннадцать саженей от авансцены до горизонта. Хорошо, просторно!
Однако Михайлу Матвеича Соколовского все это тешило теперь мало.
Здесь, на Москве, Михайла Матвеич доживал.
В оркестре более не играл, приходя на репетиции, сидел бездвижно, давясь глотал слезы.
В Оперный дом, а по-нынешнему в театр Меддокса — что на репетиции, что на оперные спектакли — его ныне пускали неохотно. Было неясно, что он вообще за птица: бывший гениус скрипки или шарлатанишко музыкальный?
Михайло Матвеич страдал. И более всего от неслыханного, но к нему словно бы отношения не имеющего успеха собственной оперы: славного «Мельника».
Успех возгремел сразу. Правда по временам вопли восторгов вкруг «Мельника» стихали и летали куда как низко: как глуповатая вечерняя птица со всклокоченными перьями, над припорошенными снегом полями.
Еще когда сочинитель Аблесимов только сообщил про замысел «Мельника», Михайло Матвеевич понял: одному не сдюжить. Партии расписать на голоса или скрипичную каденцию вставить, то же самое — сладкую мелодию вывести: это он сумел бы. А вот прошнуровать всю партитуру, приторочить одну часть к другой, провести кой-какие
Правда, чуть поздней все ж таки сговорились.
Опера была написана дерзко и просто: в оперской книге Александр Онисимович Аблесимов указал места действия, сами за себя говорящие, даже поющие: село Хлебородово, деревня Добрый Пожин. Кроме того, указаны им были слова и жесты весьма характерные и персонажам соответствующие. Аблесимов был некогда депутат, состоял в повсеместно известной Комиссии по составлению «Нового уложения». Про жизнь деревенскую знал многое: пахотные солдаты, черносошные хрестьяне, однодворцы — все они были у него как на ладони. Песенки простонародные, вкруг тех хрестьян витавшие, Аблесимов также знал превосходно. Ну а Михайло Матвеич те песенки, Аблесимовым доставленные, взял да и к сцене приспособил, взял да и аранжировал!
Вышло складно, весело. Без особых затей, но гладко. Так премьера (с одними песенками да малыми ариями, безо всяких увертюр и прочих европских ухищрений) и прошла.
Успех был велик. Но кое-кто и плевался.
Аблесимов первый заговорил про то, что оперу следует переделать: сообщить ей связность, дать настоящее музыкальное построение и развитие.
«Построение… Да где ж его взять, коли и нотная грамота с трудом далася?..»
Михайло Матвеич Соколовский прибыл в Москву из Малороссии. Сперва над здешней музыкой подсмеивался. А от московских речей так прямо кувыркался со смеху: цево, целовек, взъерепеню, припопоню... Позже, однако, речь подмосковных крестьян, до Москвы время от времени доносимую, полюбил. Почувствовал в ней особые нотки. Полюбил и песни московские. Вспоминал, конечно, и свои, малороссийские. Те и другие как-то срослись. И тогда стал он московские и малороссийские песенки на скрипице наигрывать. С прелюбопытными собственными вариациями! То у него курица меж струн квохтала, то арба скрыпела певуче, то вода под мельничным колесом вызванивала.
Сие — приметили. Удалось в Меддоксовом театре пристроиться.
Сам Меддокс любил устойчивость мнений и рассудительность. Даром что в юности был канатный плясун, ходил с балансиром и иные штуки на площадях выделывал. Казалось, от сего канатного плясунства должен стать англичанин «неровным», взбалмошным. Ан нет. Рассудительностью своей и бережливостью смог театр на ноги поставить! Еще и столковался с князем Урусовым: подобрали состав, стали ставить комические оперы, драматические спектакли.
Тут-то Михайло Матвеич со своими малороссийскими наигрышами и пригодился.
«Мельник» и князю Урусову, и канатному плясуну Меддоксу на прогоне перед премьерой понравился страшно. Песни-то в «Мельнике» на любой вкус: и плясовые, и протяжные, и песни-частушки, и девичьи, и шуточные...
Успех премьеры воодушевил Меддокса и Урусова еще сильней. Но когда Аблесимов заговорил про переделки — англичанин Меддокс воспротивился. А вот князь Урусов — побывавший в европах, послушавший круто заверченную музыку, — тот стоял за переделки.