Европеец
Шрифт:
То и другое соединено в «Наложнице», где главной мысли соответствует одно чувство, выраженное ясно и сильно, развитое в событиях, соответственных ему и стройно соразмеренных.
Но эта художественная зрелость, которою отличается последняя поэма Баратынского от прежних, не составляет еще главного достоинства изящных произведений. Художественное совершенство, как образованность, есть качество второстепенное и относительное; иногда оно, как маска на скелете, только прикрывает внутреннюю безжизненность; иногда, как лицо благорожденной души, оно служит ее зеркалом и выражением; но во всяком случае его достоинство не самобытно и зависит от внутренней, его одушевляющей поэзии. Потому, чтобы оценить как должно поэму Баратынского, постараемся определить общий характер его поэзии и посмотрим, как она выразилась в его последнем произведении.
Музу Баратынского можно сравнить с красавицею, одаренною душою глубокою и поэтическою, красавицею скромною, воспитанной и столь приличной в своих поступках, речах, нарядах и движениях, что с первого взгляда она покажется обыкновенной; толпа может пройти подле нее, не заметив ее достоинства; ибо в ней все просто, все соразмерено и ничто не бросается в глаза ярким отличием; но человек с душевною проницательностью будет поражен в ней именно теми качествами, которых не замечает толпа [4] .
[4] Музу
Вот отчего нередко случается нам встречать людей образованных, которые не понимают всей красоты поэзии Баратынского и которые, вероятно, нашли бы его более по сердцу, если бы в его стихах было менее простоты и обдуманности, больше шуму, больше оперных возгласов и балетных движений, точно так же как в половине прошедшего века английская публика не могла сочувствовать с Заирою, видя, что при упреках Орозмана она только плачет, и актриса, игравшая ее роль, желая произвести больше эффекта, должна была кричать и кататься по полу 30* .
30 Le sultan, — говорит Вольтер, — n'est point 'emu de la voir dans cette posture ridicule et de d'esespoir, et le moment apr`es il est tout 'etonn'e que Za"ire pleure. Il lui dit cet h'emistiche:
— Za"ire, vous pleurez!
Il auroit du lui dire auparavant:
— Za"ire, vous vous roulez par terre!
(Султан, — говорит Вольтер, — ничуть не растроган ее отчаянием, делающим ее почти смешной, а минуту спустя он удивляется, что Заира плачет. Он говорит ей:
— Заира, вы плачете!
Он должен был бы сказать ей прежде:
— Заира, вы катаетесь по земле! — фр.)[5]
Но эта обдуманность и мерность, эта благородная простота и художественная доконченность, которыми отличаются произведения Баратынского, не составляют случайного украшения стихов его; они происходят из самой сущности его поэзии, которая, так же как поэзия Батюшкова, дышит единственно любовью к соразмерностям и к гармонии. Вся правда жизни представляется нам в картинах Баратынского в перспективе поэтической и стройной; самые разногласия являются в ней не расстройством, но музыкальным диссонансом, который разрешается в гармонию. Оттого, чтобы дать простор сердцу, ему не нужно выдумывать себе небывалый мир волшебниц, привидений и животного магнетизма; в самой действительности открыл он возможность поэзии, ибо глубоким воззрением на жизнь понял он необходимость и порядок там, где другие видят разногласие и прозу. Оттуда утверждение его, что все истинное, вполне представленное, не может быть ненравственное [6] ; оттого самые обыкновенные события, самые мелкие подробности жизни являются поэтическими, когда мы смотрим на них сквозь гармонические струны его лиры. Бал, маскерад, непринятое письмо, пированье друзей, неодинокая прогулка, чтение альбомных стихов, поэтическое имя — одним словом, все случайности и все обыкновенности жизни принимают под его пером характер значительности поэтической, ибо тесно связываются с самыми решительными опытами Души, с самыми возвышенными минутами бытия и с самыми глубокими, самыми свежими мечтами, мыслями и воспоминаньями о любви и дружбе, о жизни и смерти, о добре и зле, о боге и вечности, о счастьи и страданиях, о их цели, следах и поэзии. Эти возвышенные, сердечные созерцания, слитые в одну картину с ежедневными случайностями жизни, принимают от них ясную форму, живую определенность и грациозную ощутительность, между тем как самые обыкновенные события жизни получают от такого слияния глубокость и музыкальность поэтического создания. Так, часто не унося воображения за тридевять земель, но оставляя его посреди обыкновенного быта, поэт умеет согреть его такою сердечною поэзиею, такою идеальною грустию, что, не отрываясь от гладкого, вощеного паркета, мы переносимся в атмосферу музыкальную и мечтательно просторную.
[6] …все истинное, вполне представленное, не может… быть ненравственное. — Киреевский излагает мысль Баратынского, что правдивое изображение действительности «будет непременно нравственно», выраженную поэтом в предисловии к отдельному изданию поэмы «Наложница» (М., 1831).
Это направление поэзии Баратынского яснее, чем в других поэмах, выразилось в его «Наложнице». Я не стану повторять здесь ее содержания, давно уже известного каждому на моих читателей. Замечу только, что в этой поэме нет ни одной сцены, которая бы не привела к чувству поэтическому, и нет ни одного чувства, которое бы не сливалось неразрывно с картиною из жизни действительной, — и эти картины говорят гораздо яснее всех возможных толкований. Вместо того, чтобы описывать словами то тяжелое чувство смутной грусти, которое угнетало душу Елецкого посреди беспорядочной, развратной его жизни; вместо того, чтобы рассказывать, как эта грязная жизнь не могла наполнить его благородного сердца и должна была возбудить в нем необходимость чистой и возвышенной; как эта новая любовь, освежая его душу, должна была противоречить его обыкновенному быту; вместо всех этих психологических объяснений поэт рисует нам сцены живые, которые говорят воображению и взяты из верного описания действительности: картину ночного пированья; его безобразные следы в комнате Елецкого; окно, открытое на златоглавый Кремль, поутру, при восхождении солнца; гулянье под Новинским и встречу с Верою, маскерад, разговор с Сарою и проч., и проч. Иногда один стих вмещает целую историю внутренней жизни. Так, чтобы выразить любовь Елецкого, поэт описывает наружность Веры и прибавляет только:
Своими чистыми очами, Своей спокойной красотой, Столь благородным выраженьем Сей драгоценной тишины, Она сходна была с виденьем Его разборчивой весны [7] .Он встречается с Верою в театре:
Елецкой, сцену забывая, С той ложи не сводил очей, В которой Вера Волховская Сидела, изредка встречая Взор, остановленный на ней. Вкусив неполное свиданье, Елецкой приходил домой Исполнен мукою двойной; Но,[7] В цитате пропущена вторая строка: «Своими детскими устами». Курсив Киреевского.
Как несколько слов представляют весь характер Веры, и начало ее любви, и ее будущую участь:
Природа Веру сотворила С живою, нежною душой; Она ей чувствовать судила С опасной в жизни полнотой. Недавно дева молодая, Красою свежею блистая, Вступила в вихорь городской. Она еще не рассудила, Не поняла души своей; Но темною мечтою в ней Она уже проговорила. Странна ей суетность была; Она плениться не могла Ее несвязною судьбиной; Хотело б сердце у нее Себе избрать кумир единой, И тем осмыслить бытие. Тут романтические встречи С героем повести моейНо судьба обманула сердце бедной Веры: жених ее погиб, все ее мечты счастья разрушены навсегда, — и весь ужасный переворот в душе ее поэт рисует одною картиною, ощутительно ясною, глубоко обдуманною и вместе поразительно простою и обыкновенною:
В ту ж зиму, с дядей-стариком, Покинув город, возвратилась Она лишь два года потом. Лицом своим не изменилась; Блистает тою же красой; Но строже смотрит за собой: В знакомство тесное не входит Она ни с кем. Всегда отводит Чуть-чуть короткий разговор. Подчинены ее движенья Холодной мере. Верин взор, Не изменяя выраженья, Не выражает ничего. Блестящий юноша его Не оживит, и нетерпенья В нем не заметит старый шут; Ее смешливые подруги В нескромный смех не вовлекут; Разделены ее досуги Между роялем и канвой; В раздумье праздном не видали И никогда не заставали С романом Веры Волховской; Девицей самой совершенной В устах у всех она слывет. Что ж эту скромность ей дает? Увы! тоскою потаенной Еще ль душа ее полна? Еще ли носит в ней она О прошлом верное мечтанье И равнодушна ко всему, Что не относится к нему, Что не его воспоминанье? Или, созрев умом своим, Уже теперь постигла им Она безумство увлеченья? Уразумела, как смешно И легкомысленно оно, Как правы принятые мненья О романтических мечтах? Или теперь в ее глазах, За общий очерк, в миг забвенья Полусвершенный ею шаг Стал детской шалостью одною, И с утонченностью такою, Осмотру светскому верна, Его сама перед собою Желает искупить она? Одно ль, другое ль в ней виною Страстей безвременной тиши Утрачен Верой молодою Иль жизни цвет, иль цвет души.Это описание Веры служит одним из лучших примеров того, как самые обыкновенные явления в жизни действительной получают характер глубоко поэтический под пером Баратынского. Я не говорю уже об изображении Сары, лучшего, может быть, создания в целой поэме.
Однако, несмотря на все достоинства «Наложницы», нельзя не признать, что в этом роде поэм, как в картинах Миериса [8] , есть что-то бесполезно стесняющее, что-то условно-ненужное, что-то мелкое, не позволяющее художнику развить вполне поэтическую мысль свою. Уже самый объем поэмы противоречит возможности свободного излияния души, и для наружной стройности, для гармонии переходов, для соразмерности частей поэт часто должен жертвовать другими, более существенными качествами. Так самая любовь к прекрасной стройности и соразмерности вредит поэзии, когда поэт действует в кругу, слишком ограниченном. Паганини, играя концерты на одной струне, имеет, по крайней мере, то самолюбивое утешение, что публика удивляется искусству, с которым он побеждает заданные себе трудности. Но многие ли способны оценить те трудности, с которыми должен бороться Баратынский?
[8]… в этом роде поэм, как и в картинах Миериса… (и далее) — Это место статьи вызвало обмен мнениями в переписке И. В. Киреевского с Пушкиным. 4 января 1832 г. Пушкин писал: «Ваше сравнение Баратынского с Миерисом удивительно ярко и точно. Его элегии и поэмы точно ряд прелестных миниатюров; но эта прелесть отделки, отчетливость в мелочах, тонкость и верность оттенков, все это может ли быть порукой за будущие успехи его в комедии, требующей, как и сценическая живость, кисти резкой и широкой» (Пушкин. Т. 15. С. 10). Киреевский ответил на это: «Говоря, что Баратынский должен создать нам нового рода комедию, я основывался не только на проницательности его взгляда, на его тонкой оценке людей и их отношений, жизни и ее случайностей, но больше всего на той глубокой, возвышенно-нравственной, чуть не сказал гениальной деликатности ума и сердца, которая всем движениям его души и пера дает особый поэтический характер и которая всего более на месте при изображениях общества» (Там же. С. 19, 20).
Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что публика наша до тех пор не поймет всей глубокости и всей поэзии оригинального взгляда на жизнь, которым отличается муза Баратынского, покуда он не представит его в произведении, более соответствующем господствующему направлению его воображения. Баратынский, больше чем кто-либо из наших поэтов, мог бы создать нам поэтическую комедию, состоящую не из холодных карикатур, не из печальных острот и каламбуров, но из верного и вместе поэтического представления жизни действительной, как она отражается в ясном зеркале поэтической души, как она представляется наблюдательности тонкой и проницательной, перед судом вкуса разборчивого, нежного и счастливо образованного.