Европа в средние века
Шрифт:
Дыхание весны ощущалось в порыве торжествующего оптимизма, позволившего, наряду с добычей, захваченной у неверных, и доходам от торговли, роскошно украсить собор в Пизе, построенный по романским образцам, а в Палермо перестроить в византийском и мавританском стиле дворцы монархов — владык моря и его сокровищ. Оно еще сильнее ощущалось в глубокой духовной революции, постепенно приводившей к осознанию того, что грех гнездится в каждом человеке, что он сам, лично должен стремиться от него очиститься, что он не может передоверить это другим, и что с этой целью он должен внимать Евангелию. Св. Бернар, и в этом состоит его подлинная победа, изгнал чудовищ и укротил воображение. Фигура, олицетворяющая зло на портале собора в Отене, уже не является ни сиреной, ни химерой. Это женщина, очень красивая, соблазнительная и греховная, и вполне сознающая это. Св. Бернар в своих проповедях призывал в Везле ко второму крестовому походу. Он проповедовал перед великолепным скульптурным ансамблем, образцом монастырского искусства клюнийского толка, но воплощавшим уже дух нового христианства. На тимпане церкви Св. Мадлены, в которой поклонялись мощам этой женщины, бывшей когда-то грешницей, но которую возлюбил Иисус, изображен Христос, восседающий во славе. Он является источником света, исходящего от его рук, света животворящего. Не удерживаемого уже под спудом, не схороненного в криптах тысячного года, как это было еще в отгороженной от мира роскоши клюнийского монастыря, не хранимого вдали от людских толп, каким был этот свет в уединении цистерцианских монастырей, где он просвещал лишь немногих достигших совершенства. Этот свет струился повсюду, расходился во все стороны, овладевая миром в его обоих измерениях — пространственном и временном — до самого края земли и до конца света. Действительно, излияние света не откладывается на потом, не отодвигается в неопределенное будущее, как в Апокалипсисе. Свет не ожидают, отказываясь от него в настоящий момент. Он здесь и сейчас. Его Царство может быть от мира сего. Оно создается людьми — апостолами. Людьми, которые были не монахами, но пастырями, закваской в массе теста, вовсе не отшельниками, но людьми идущими по большой дороге и говорящими с народом. Посланцами учителя, призванными нести его слово. Следует видеть в тимпане церкви в Везле символ важного момента в европейской истории, момента отхода, знак настоящего разрыва [с традицией], который не означает возврата к прошлому, как это было в случае попыток обновления империи или цистерцианской реакции, но напротив,
Свет, вечно лучащийся божественный свет, льющийся на создания, в которых таинственно соединяются материя и дух, такова идея, лежащая в средоточии эстетики Сен-Дени. Под ее влиянием Сюжер, аббат Сен-Дени, пожелал уменьшить до возможно малых пределов место в храме, занимаемое стеной, сделать стены как бы пористыми, полупрозрачными. С этой целью он полностью использовал возможности пересечения ребер стрельчатых арок, этой уловки строителей, к которой цистерцианцы прибегали лишь как к средству усилить прочность здания. В результате лучи света широким потоком проникают вовнутрь, и Сюжер стремится придать этому вторжению характер ослепительного триумфа, заставив лучи сиять всеми красками драгоценных камней. Поистине, это был звездный час витражей.
Храм, построенный по такому замыслу, славил одновременно и Царя Небесного, и короля Франции. Сюжер был монахом, но ставил монашество на службу государству, переживавшему тогда период отрочества — монархическому государству. Служа ему, он соединял все новое и лучшее в области эстетики, что появлялось в различных провинциях королевства: монументальные скульптуры церквей Юга, искусство изготовления изделий из эмали и бронзы в долине Мёз, на Севере, восходящее к традициям каролингской эпохи. Тем самым он развивал традицию Клюни и резко отступал от линии Св. Бернара. Причем все это происходило именно в период расцвета клюнийского искусства и пробуждения цистерцианского духа. Воссоздавая эту эпоху буйного цветения, брожения идей, неистового поиска, следует постоянно иметь в виду, что все эти произведения рождались в одно и то же время. Между аббатством Клюни, строительство которого с трудом было завершено к ИЗО году, аббатством в Фонтене, построенном за несколько лет после 1135 года, церковью в Везле, скульптурный тимпан которой датируется теми же годами, церковью аббатства Сен-Дени, портал и апсиды которой начали перестраиваться именно в это время, между периодом зрелости искусства, которое мы называем романским и первыми проявлениями нового стиля, называемого готическим, временная дистанция не больше, чем между Пикассо, Матиссом и Боннаром или Марселем Дюшаном. Итак, историческая синхронность, но в то же время отсутствие согласия и даже противостояние. Но при этом у всех одинаковое стремление к внутренней чистоте, к внешнему благородству; гармония души и тела, участников воплощения. В этом смысле Сюжер воспринял идейную схему согласования Ветхого и Нового Заветов, которая уже послужила опорой для иконографии порталов в Хильдесгейме. Однако интонация изменилась: к этому времени крестовый поход высветил важность телесной жизни Христа. Изображение древа Иессеева на одном из витражей хоров в церкви аббатства Сен-Дени представляет тело Иисуса как вершину рода, символизируемого высоким стволом, выходящим из чрева [спящего] человека, чей сок, устремляясь вверх от цветка к цветку, питает ряд поколений — звеньями этой живой цепи являются цари Иудейского царства. Однако современники, глядя на витраж, узнавали в лицах иудейских царей черты короля Франции. А на вершине этого животворящего восхождения — лик Христа, лучезарный, источающий повсюду вокруг семь даров Святого Духа, представал как символ всякого расцвета.
В течение последней трети XII века начинание, предпринятое в Фонтене, Везле, Сен-Дени, было подхвачено при возведении соборов. В Ланском соборе наблюдается слияние двух основных и наиболее чистых тенденций: стремление к простоте и строгости, идущее от Цистерциума, и стремление к Свету Господню, идущее от Сен-Дени. Это соединение дало начальные принципы тому искусству, которое современники стали называть французским. Бог есть Свет, повторяли новые теологи. Сотворение мира они представляли как свечение, исходящее из единого источника, посылающего Свет, который постепенно выводит из небытия Творение, а затем, поочередно отражаясь от последовательных звеньев этой иерархизированной цепи, возвращается из сумрачных окраин космоса к своему источнику — Богу. Что же это за двунаправленное движение, если не движение взаимной любви? Любви Господа к созданному им [миру] и любви тварных существ к своему Создателю? Любви, полной взаимности! «Пусть душа ищет света, следуя за светом», говорил Св. Бернар. Ему вторил Абеляр, который не только предавался размышлениям во внутренней галерее монастыря, но и учил под сенью собора: «Мы приближаемся к Богу ровно в той мере, в какой Он сам приближается к нам, даруя нам свет и тепло Своей любви». Благодаря огню любви, являющему подлинную связь с Богом, душа вырывается из тьмы и горит ярким полуденным светом. Вот почему собор, это местопребывание Господа, понадобилось сделать прозрачным, постепенно сведя его конструкции к нервюрам и заменив глухие стены витражами. Вот почему на смену сплошному своду главного нефа и непрозрачному куполу приходит световой фонарь. Устраняется все, что может нарушить единство внутреннего пространства. Оно выравнивается и равномерно наполняется лучами познания и милости Божьей. В этом храме получает завершение крайне медленное движение восхождения, выхода на поверхность. В тысячном году оно зарождалось в криптах. Теперь оно вышло из подземелий, расправило свои формы, устремилось ввысь. Оно воплотилось в сноп сходящихся вертикалей, замыкающих собой небесную высь. Отныне центральной, организующей архитектурной деталью является окно. Оно принимает одну из двух форм: форму розы, приобретающей все большую легкость, кружение которой в точности воспроизводит движение рассеяния и возврата, умножающее неисчислимое разнообразие Творения и одновременно приводящее его к единству; форму стрельчатого свода, все более стремительно уносящегося ввысь.
«И увидели греки, рассорившись с французами, что не будет больше мира, и тогда посовещались они тайно меж собой и решили предать своего господина. И был среди них один, лучше других, и больше он бился с французами, чем кто-либо. А звали того грека Мурзуфл [Алексей Дука].
Однажды в полночь, когда император Алексей спал у себя в покоях,те, кто его охранять должны были (Мурзуфл и другие, бывшие с ним), по совету и с согласия других греков схватили императора в кровати и бросили его в застенок. А Мурзуфл надел алые сапоги с помощью и с согласия других греков. И стал он императором, после того как был коронован в храме Святой Софии. И знайте, что доселе такого злодейского предательства не совершил ни один человек. [...]
Когда император Исаак услышал, что его сын в заточении, а императором стал другой, он весьма испугался и заболел, но болел он недолго, ибо умер. А сыну его император Мурзуфл дважды или трижды велел давать яду, но не было Господу угодно, чтобы тот умер. Тогда он пошел и зарезал его насмерть, а когда зарезал, то велел всем говорить, будто бы тот своей смертью умер. И велел он похоронить императора Алексея со всеми почестями, ему подобающими, и притворялся, будто он весьма опечален. [...]
Видели бы вы, как разбили греков, захватили лошадей, мулов и прочую добычу. И было там столько убитых и раненых, что и не сосчитать. А многие знатные греки укрылись за воротами Влахернского дворца. И наступил вечер, и устало уже войско биться и убивать, и стали воины собираться на самой большой площади Константинополя и решили, что разместятся подле завоеванных стен и башен, ибо считали они, что всем городом с его могучими дворцами и храмами и всеми бывшими в нем людьми они смогут овладеть лишь через месяц с лишним. И как они решили, так и сделали.
Итак, расположились они подле стен и башен, неподалеку от своих кораблей. Бодуэн, граф Фландрский и Эно, разместился в алых шатрах, оставленных императором Мурзуфлом, Генрих, его брат, разместился перед Влахернским дворцом, маркиз Бонифаций Монферратский со своими людьми разместился перед городскими укреплениями. И вот разместилось войско, как вы о том слышали, и вступили они в Константинополь в понедельник перед Вербным воскресеньем. А Луи, граф Шартрский и Блуа, всю зиму лежал в горячке и не мог сражаться. И знайте, что весьма о том сожалели в войске, ибо был он весьма доблестный рыцарь, теперь же лежал он на виссарии.
Итак, в эту ночь отдыхало войско, весьма уставшее. А император Мурзуфл не отдыхал, он собрал всех своих людей и сказал, будто бы собирается напасть на французов. Но он не сделал так, как сказал, а поскакал по другим улицам подальше от войска паломников и подъехал к воротам, называемым Золотые ворота, и через них выехал из города и бежал, в войске же о том ничего не знали.
В ту же ночь рядом с маркизом Бонифацием Монферратским какие-то люди, боявшиеся, как бы не напали на них греки, подожгли город. И запылал город, и загорелся весьма сильно, и горел всю ночь и на следующий день до самого вечера. И был это третий пожар в Константинополе после прихода французов, и сгорело там больше домов, чем было их в трех самых больших городах Французского королевства. [...]
И приказали по всему войску маркиз Бонифаций Монферратский, предводитель войска, бароны и дож, дабы было собрано все захваченное в одно место, как то решено было и скреплено клятвой, а кто того не сделает — тому грозит отлучение. И были указаны три храма, куда сносить добычу, и поставили там охрану из самых надежных французов и венецианцев. И каждый стал приносить свою добычу и складывать в общую груду.
Одни несли с охотой, другие поневоле, ибо алчность есть корень всех бед и многих она не отпускала. И стали самые алчные понемногу удерживать добычу при себе, и умалилась любовь Господа к ним. О Боже, сколь благородно вели они себя доселе, и чрез то даровал им Господь честь и возвысил над прочими людьми. Сколь часто печалятся праведные о неправедных.
Итак, была собрана захваченная добыча, и знайте, что не все было принесено и достаточно было тех, кто утаил богатства вопреки отлучению апостолика. То, что было в храмы принесено, собрано было вместе и поделено между французами и венецианцами, как то ранее клятвой скреплено было. И знайте, что после дележа паломники уплатили венецианцам оставшиеся пятьдесят тысяч марок серебром и сверх того поделено было меж всеми добрых сто тысяч. И знаете как? Простые конные воины получили в два раза больше, чем пешие, а рыцари в два раза больше, чем простые конные воины. И знайте, что ни одному человеку еще не доставалось больше ни по чину, ни по заслуге, разве что он украл.
Тех же, кто укрывал добычу и кого застигли за этим, судил строгий суд, и знайте, что многих из них повесили. Граф де Сен-Поль повесил одного из своих рыцарей, утаившего часть захваченного, и повесил ему щит на шею, и было еще много малых и больших, утаивших часть добычи, но так, что про то никто ничего не знал. И посудите теперь, сколь велика была добыча, если без того, что было утаено, и без того, что было отдано венецианцам, осталось четыреста тысяч марок серебром и добрых десять тысяч лошадей, как боевых, так и вьючных. Так была поделена константинопольская добыча, как вы уже о том слышали. |... |
Как только император Мурзуфл узнал, что они идут на него, он не осмелился их дожидаться и сбежал за два или три дня до их прихода. И направился он в Мессианополь, где был император Алексей, и послал к нему людей, дабы передать, что будет ему служить и во всем повиноваться. И ответил император Алексей, что примет его как сына, ибо хотел он женить его на своей дочери и сделать сыном. И вот император Мурзуфл расположился подле Мессианополя и велел разбить шатры и палатки, император же Алексей жил в городе. И поговорили они меж собой, и дал он тому дочь в жены, и породнились они и сказали, что будут отныне всегда заодно.
И прожили они так не знаю сколько дней — один в лагере, другой в городе, и велел передать император Алексей императору Мурзуфлу, что зовет его на обед, после коего они вместе пойдут
Тогда же случилось так, что император Мурзуфл, коему выкололи глаза (тот, кто убил сеньора своего императора Алексея, сына императора Исаака, возведенного на престол паломниками), убежал тайком за пролив и с ним немного людей. И о том донесли Тьери де Лоосу, и он схватил Мурзуфла и привез в Константинополь к императору Бодуэну. И был император Бодуэн весьма тому рад и стал совещаться со своими людьми, как поступить со столь жестоким убийцей.
И пришли они к такому решению: посреди Константинополя стояла мраморная колонна, и была она одной из высочайших в мире, и столь дивно была она изукрашена по мрамору, что подобной ей не видывали человеческие глаза, и вот туда решено было возвести императора Мурзуфла и сбросить его вниз пред всем народом, ибо тот правый суд все должны были увидеть. И был возведен император Мурзуфл на колонну и сброшен вниз, и весь город сбежался поглядеть на то, чего никто доселе не видывал. И с такой высоты столкнули императора Мурзуфла, что долетев до земли, он разлетелся на мелкие кусочки.
5
Перевод со старофранцузского О.Смолицкой и А.Парина (М.:Наука, 1984.
– С.105 -135.)
«Гейррид, хозяйка из Мавахлида, послала сказать Больстаду, что, по ее убеждению, это сын Катлы Одд отрубил руку Ауд; она заявила, что Ауд сама ей об этом сказала, а также что Одд похвалялся этим перед своими друзьями. Когда Торарин и Арнкелль услышали об этом, они вышли из дому в сопровождении десяти человек и пришли в Мавахлид, где и провели ночь. На следующее утро они отправились в Хоульт, но оттуда их движение было замечено. Ибо там находился не кто иной, как Одд. Катла сидела на возвышении и пряла; она сказала Одду, чтобы тот сел с ней рядом: «Сиди спокойно и молчи». Женщинам она также сказала, чтобы они сели на свои места: «Молчите, молвила она, — говорить буду я». Когда пришел Арнкелль со своими людьми, они сразу же вошли и прошли в комнату; Катла поздоровалась с Арнкеллем и справилась, нет ли каких-нибудь новостей; Арнкелль ответил, что у него ничего для нее нет, и спросил, где Одд. Катла сказала, что он отправился на юг, в Брейдавик, и добавила: «Если бы он был дома, он не стал бы от тебя прятаться, ибо мы твердо верим в твое великодушие». «Может, оно и так, — сказал Арнкелль, -однако мы хотим поискать его здесь.» «Будь по-вашему,» — ответила Катла и приказала ключнику пойти вперед и посветить им и отпереть кладовую, единственное, по ее словам, помещение на ферме, которое запиралось на ключ. При этом они видели, что она пряла, вращая веретено. Они обшарили весь дом, однако Одда не обнаружили и ушли ни с чем.
«Когда они немного отошли от фермы, Арнкелль остановился и сказал: «А не обманула ли Катла наши глаза? Ведь там, где мы видели веретено, на самом деле был Одд.» «Она могла такое сделать, — сказал Торарин. — Вернемся назад.» Так они и сделали. Когда в Хольте увидели, что они возвращаются, Катла сказала женщинам: «Садитесь снова по местам, а мы с Оддом выйдем им навстречу.» Когда они с Оддом достигли дверей, она вышла в сени и стала перед наружными дверями причесывать своего сына Одда, и остригла ему волосы. Арнкелль и его люди бросились к дверям и увидели, где была Катла: она стояла с козлом, подравнивала ему шерсть и бороду и расчесывала спутанные пряди. Арнкелль и бывшие с ним вошли в комнату, но нигде так и не увидели Одда; веретено Катлы лежало на скамье; они решили между собой, что Одда там, должно быть, не было; затем они вышли и отправились прочь.
Однако, дойдя до того места, откуда они вернулись в прошлый раз, Арнкелль сказал: «А не думаете ли вы, что Одд обернулся козлом?» «Точно сказать нельзя, заметил Торарин, но если мы вернемся на этот раз, то мы застигнем Катлу.» «Попробуем еще раз, — сказал Арнкелль, — и посмотрим, что выйдет.» И они еще раз вернулись назад. Увидев, что они возвращаются, Катла сказала Одду, чтобы он шел за ней; выйдя наружу, она подошла к куче золы и приказала Одду лечь рядом, — «и не двигайся с этого места, что бы ни случилось». Придя на ферму, Арнкелль и его люди вбежали вовнутрь, вошли в комнату. Катла сидела на возвышении и пряла. Поздоровавшись, она заметила, что они зачастили на ферму. Арнкелль согласился, что это так, а его люди схватили веретено и разломали его в щепы. Тогда Катла сказала: «Когда вечером вы вернетесь восвояси, вы сможете сказать, что не напрасно приходили в Хольт, раз вы сломали мое веретено.» Арнкелль же со своими людьми принялись искать Одда снаружи и в доме, но ничего живого не попалось им на глаза, если не считать хряка, лежавшего рядом с кучей золы в загоне, принадлежавшем Катле. Затем они ушли.
На полдороге к Мавахлиду им повстречалась Гейррид, шедшая со своим рабочим, и она спросила, как все там было. Торарин все рассказал ей. Тогда она сказала, что они плохо искали Одда: «я хочу, чтобы вы вернулись еще раз, и я пойду с вами; нельзя поступать так легкомысленно, когда дело имеешь с Катлой». И они повернули назад. На Гейррид была голубая накидка. Когда в Хольте увидели, как они подходят, Катле сообщили, что на этот раз пришельцев четырнадцать человек и что на одной из фигур цветная одежда. Тогда Катла сказала: «Значит, с ними идет волшебница Гейррид и одного обмана чувств будет недостаточно». Она поднялась с возвышения и вытащила из-под себя подушку; та скрывала ход, проделанный в возвышении и закрытый люком; она втолкнула туда Одда, уселась на прежнее место и стала жаловаться, что ей нездоровится. Когда Арнкелль и его люди вошли в комнату, приветствий на этот раз не было. Гейррид сняла свою накидку и подошла к Катле; взяв мешок из тюленьей кожи, принесенный с собой, она положила его на голову Катле; затем ее спутники завязали мешок внизу. Тогда Гейррид приказала разломать возвышение, Одд был найден внутри, и его сразу же связали. После чего Катлу и Одда отвели на мыс Буланд, и там Одда повесили. Когда его вешали, Арнкелль ему сказал: «Зло случилось с тобой из-за твоей матери; наверняка она была тебе плохой матерью.» Катла сказала: «Конечно, может, я и не была хорошей матерью, однако беда произошла с ним не потому, что я ему желала зла; что я хотела — так это чтобы вас всех постигло зло из-за меня; я весьма надеюсь, что так оно и произойдет; знайте также, что это я наслала на Гуннлауга, сына Торбьорна, несчастья, причинившие ему столько горя; что до тебя, Арнкелль, сказала она, с тобой не может случиться беды из-за твоей матери, так как ее нет в живых. Но я желаю, чтобы чары, которые я на тебя насылаю, явились для тебя причиной большего зла со стороны твоего отца, чем то, что я причинила Одду, тем более, что тебя подстерегают большие опасности, чем его; я также надеюсь, что, прежде чем наступит конец, ты услышишь, что у тебя был плохой отец.» После этого Катлу забросали камнями до смерти, там же, около мыса. Затем они вернулись в Мавахлид. Все жители узнали о случившемся, и никто не испытал сожаления. Так прошла зима.»
«... Затем французы направились в Константинополь, чтобы завоевать ту землю, и встретилась им эта секта; умножившись, они поставили епископа, которого называли епископом латинян... затем французы, направлявшиеся в Константинополь, возвратились в свою землю, проповедовали там и, увеличившись в числе, поставили епископа Франции. Так как вначале французы введены были в искушение в Константинополе болгарами, еретиков по всей Франции называют болгарами. Также и жители приграничных провинций Франции, внимавшие их проповеди и прельщенные французскими еретиками, умножились настолько, что поставили себе четырех епископов — в Каркассонне, Альби, Тулузе и Ажене.
«Собравшись в церкви Святого Стефана и призвав туда епископа Пуатье, означенного графа Тулузского и примерно триста клириков и мирян, мы повелели им изложить нам их веру и отречься от нечестия, расползавшегося по всей земле вместе с их сатанинской проповедью, возвратившись к истине католической веры с помощью спасительной исповеди. И они среди прочих своих речей представили хартию, в которой были записаны положения их веры, и принялись их читать так, как они были написаны. Но поскольку среди понятных нам слов некоторые, показавшиеся нам подозрительными, могли скрывать проповедываемую ими ересь, если только подозрения не будут рассеяны с помощью более пространных объяснений, мы потребовали, чтобы они защищали свое вероучение на латыни; ибо язык их не был нам достаточно знаком и поскольку было известно, что Благовествования и Послания, в которых они хотели найти подтверждение своего вероучения, были написаны по-латыни. Однако, видя, что они не осмеливаются сделать этого, будучи совершенно несведущими в латыни, как это выяснилось, когда один из этих двоих попытался объясниться по-латыни, не сумев связать и двух слов и совершенно смешавшись, мы вынуждены были проявить снисходительность и выслушать их речь о Таинствах Церкви на народном языке — по причине их невежества, что, конечно же, довольно нелепо...»
«Те, кого среди еретиков называли людьми веры, давали деньги в рост, занимались воровством и убийством, предавались плотским удовольствиям, преступали клятвы и погрязли во всевозможных пороках: они предавались греху с крайней беспечностью и величайшим исступлением, поскольку думали, что они могут получить спасение, не вернув украденного, без исповеди и покаяния, что достаточно, почувствовав приближение смерти, прочесть «Отче наш» и получить благословение своих духовных наставников возложением рук на главу... они говорили также, что в сожительстве со своей матерью или сестрой нет большего греха, чем в сожительстве с любой другой женщиной...
«Что же до графа Тулузского, заключившего, кажется, договор со смертью и не думающего о своей собственной, если пытка его образумит и если его покрытое позором лицо обратится к Господу, вопрошая о Его Имени, продолжайте грозить ему, покуда он полностью не покорится нам, Церкви и Богу. Гоните его и его сообщников из шатров Господа. Отбирайте у них их земли, с тем чтобы на месте изгнанных еретиков поселились честные католики и служили бы пред лицом Господа свято и праведно, как учит ваша истинная вера.
«Виконт и его люди взобрались на стены, Из арбалетов были выпущены оперенные стрелы, И многие пали с той и с другой стороны. Если бы съехавшихся на штурм не было бы такое множество, Ибо со всей земли собрались воины, То крепость никак не была бы взята менее чем за год. Ибо высоки были башни и в стенах были бойницы. Но отнята у них была вода, и колодцы их высохли В засуху великую в середине лета. Из-за недуга, которым заражались от заболевших людей, И множества забитого скота, Пригнанного со всего края, Из-за ужасных криков, что испускали повсюду Женщины и малые дети, коими было полно все вокруг, И мух, мучивших всех в эту ужасную жару, Они [защитники] страдали так, как никогда не страдали с самого своего рождения. Не прошло и недели как уехал король Арагона, Когда один из богатых крестоносцев попросил о встрече, И виконт, получив пропуск, пошел туда С несколькими из своих людей (30, ст. 10-25).»