Еврей
Шрифт:
Тут я понял, что лучше пожертвовать своим добром, чем рисковать жизнью; я предложил часовому стаканчик водки; это был венгр, который, услыхав, что я говорю по-венгерски, пожалел меня и сказал, чтобы я подождал, пока он сменится. Я умирал от холода; наконец пришла его смена. Я угостил капрала и весь караул. Сержант повел меня к коменданту. Ах, какой это оказался славный человек! Я его не знал, но он сейчас же принял меня. Я объяснил ему, что из ненависти к королю ни один содержатель гостиницы не хочет пускать меня к себе на ночь, даже за деньги. «Вот как! В таком случае вы получите бесплатный ночлег!» — воскликнул он.
Он
Услышав это, я обнял его и отослал солдат. Боннар шесть месяцев жил у моего отца в Виченце. «Я тебе уступлю кровать», — сказал он мне. «Я умираю от голода, — ответил я ему, — вот уже три часа, как я шатаюсь по Валансу». «Сейчас я разбужу служанку, и ты получишь хороший ужин».
Он все обнимал меня, не спуская с меня глаз и осыпая вопросами. Я отправился с ним в погреб, откуда он принес бутылку превосходного вина, хранившуюся там под слоем песка. В то время как мы, в ожидании ужина, распивали винцо, вошла высокая красивая девушка лет восемнадцати.
«А, ты встала? — сказал Боннар. — Тем лучше. Друг мой, это моя сестра, женись на ней; ты славный малый, я даю за ней в приданое шестьсот франков». «Но ведь я женат», — отвечал я. «Женат? Неправда! — воскликнул он. — А где твоя жена?». «Она в Заре, занимается там торговлей». «Пошли ее к черту со всеми товарами и оставайся во Франции; ты женишься на моей сестре, самой красивой девушке в этих краях».
Катрина была действительно очень хороша. Она разглядывала меня с большим интересом. «Вы офицер?» — спросила она наконец, обманутая видом прекрасной шубы, купленной мною в Дижоне во время смотра. «Нет, мадмуазель, я маркитант генерального штаба и имею при себе двести луидоров. Смею вас уверить, что немногие из наших офицеров могут похвастать тем же».
На самом деле у меня было больше шестисот луидоров, но осторожность никогда не мешает.
Словом, что мне вам сказать, сударь? Боннар не отпустил меня. Он снял для меня маленькую лавочку рядом с кордегардией, возле ворот, и я по-прежнему снабжал солдат, хотя и не следовал больше за армией; бывали дни, когда я, как и раньше, зарабатывал девять или десять франков. Боннар не переставал твердить: «Женись на моей сестре». Постепенно она привыкла приходить ко мне в лавочку и оставалась там на три-четыре часа. Я без памяти влюбился в нее, она любила меня еще сильнее; но бог дал нам силы оставаться благоразумными.
«Как я могу жениться на тебе? — говорил я ей. — Ведь я женат». «Разве ты не оставил жене весь свой товар? Пусть она живет в Заре, а ты оставайся
Надо сказать вам, сударь, что я устроил маленький банк в Валансе, покупая векселя на Лион, подписанные землевладельцами, которых знал Боннар; на одних этих операциях я зарабатывал больше ста франков в неделю.
Так прожил я в Валансе до осени. Я не знал, как мне быть дальше; мне очень хотелось жениться на Катрине; я даже подарил ей платье и шляпу, выписав их специально из Лиона. Когда мы — я, она и ее брат — отправлялись вместе гулять, все глядели на Катрину. Это была действительно самая красивая девушка, какую я когда-либо видел.
«Если ты не хочешь, чтобы я была твоей женой, я буду твоей служанкой; только не покидай меня», — часто говорила она. Она приходила в лавку раньше меня, чтобы открыть ее и избавить меня от этого труда. Словом, сударь, я был без ума от любви к ней, и она испытывала те же чувства, но все же мы вели себя благоразумно.
Поздней осенью 1814 года союзники покинули Валанс. «Трактирщики этого города могут меня убить, — сказал я Боннару, — они знают, что я здесь заработал деньги». «Уезжай, если хочешь, — сказал Боннар со вздохом, — мы никого не держим насильно. Но если ты останешься с нами и женишься на сестре, я дам за нею половину моего состояния; пусть кто-нибудь посмеет сказать тебе дерзкое слово, — он будет иметь дело со мной».
Трижды я откладывал день своего отъезда. Наконец, когда последние части арьергарда были уже в Лионе, я решил уехать. Всю ночь мы проплакали — Катрина, ее брат и я. Что вам сказать, сударь? Я упустил свое счастье, не оставшись с этой семьей; богу не было угодно, чтобы я был счастлив.
Наконец 7 ноября 1814 года я уехал. Никогда не забуду этот день; я не мог сам править лошадью, мне пришлось нанять человека на полдороге из Валанса в Вьенну.
На третий день после отъезда, запрягая в Вьенне, на постоялом дворе, свою лошадь, я увидел — угадайте кого! — Катрину. Она тотчас же бросилась мне на шею. Ее знали здесь; она сказала, что приехала повидаться с теткой, которая жила в Вьенне.
«Я хочу быть твоей служанкой, — повторяла она, заливаясь слезами, — а если ты этого не желаешь, я сейчас же брошусь в Рону, не повидав даже своей тетки». Все постояльцы собрались вокруг нас. Катрина, всегда такая сдержанная, обычно не заговаривавшая со мной на людях, теперь говорила без умолку, плакала, не стесняясь, и обнимала меня при всех. Я быстро усадил ее в повозку, и мы уехали.
Отъехав на четверть лье от города, я остановил лошадь. «Здесь мы должны распрощаться», — сказал я.
Она ничего не сказала, только судорожно обхватила обеими руками мою голову. Я испугался; я чувствовал, что она действительно бросится в Рону, если я ее отошлю.
— Ведь я женат, — повторял я ей, — женат перед богом.
— Я это знаю, я буду твоей служанкой.
Я, должно быть, раз десять останавливал свою повозку по дороге в Лион; она ни за что не хотела сойти. «Если я перееду мост через Рону вместе с ней, — сказал я себе, — это будет знаком божьей воли».
Наконец, сударь, даже не заметив, по правде сказать, как это произошло, мы переехали через мост Гильотьер и въехали в Лион. На постоялом дворе нас приняли за мужа и жену и поместили в одной комнате.