Евпраксия
Шрифт:
Большинство епископов поддержали герцога, лишь один из них усомнился в нужности призыва к Папе Римскому; ведь провозгласил Генриха императором «антипапа» Климент III, значит, провозглашение незаконно, Генрих не император, отрешать его нечего; а венчали императора с императрицей отлучённые от церкви архиепископы Гартвиг и Герман, стало быть, и брак не действителен, значит, и не нуждается в расторжении. Но в такую казуистику углубляться не стали. Общее воззвание к Папе было сочинено и одобрено. Воодушевлённый Вельф взялся доставить его в Италию и вручить Папе Урбану II.
В
Каносса, 1094 год, весна
До начала марта Берсвордт совершенно не проявляла злых намерений относительно государыни: обе они почти не общались, сухо раскланиваясь при встречах. Ксюша всегда ходила в окружении своих камеристок и каммерфрау, только изредка совершая конные прогулки с Конрадом. Подступиться к ней Лотта не могла.
Между тем время поджимало: на 15 марта был назначен отъезд посольства в Неаполь ко двору князя Рожера. (Поясним в скобках: Юг Италии много лет находился в руках норманнов, выходцев из стран Скандинавии, христиан, признающих Папу Римского. Много раз они воевали с предками Генриха IV и самим Генрихом, но ни те ни другие победить не смогли, так что Апеннинский полуостров — «сапог» — оставался разделённым на две части.) Немка понимала, что должна действовать стремительно, и не знала как. Выкрасть императрицу не представлялось возможным — это ясно. Да посланница государя и не собиралась оставлять Адельгейду в живых. Смерть — одно решение. Но каким образом? К кухне доступа она не имела, так что отравление приходилось отбросить. Нападение в коридоре с кинжалом в руке тоже немыслимо — слишком много защитников и защитниц. В комнату к Евпраксии тайно не проникнуть — поместили беглянку в угловую башню, совершенно недоступную с внешней стороны... Положение шпионки было практически безнадёжным.
Тем не менее выход она придумала.
Сделала вид, что увлечена конными прогулками, и в числе прочих составляла свиту Конраду на его верховых поездках с мачехой. И тем самым превратилась в своего человека на дворцовой конюшне. А 14 марта, накануне своего отъезда на юг, заглянула в стойло — якобы для того, чтобы осмотреть предназначенного ей рысака; незаметно завернув к лошади Адельгейды, выплеснула в торбу с овсом специально приготовленное снадобье медленного действия... И благополучно оставила место преступления.
Делегация отбыла из замка утром 15 марта. Лотта горячо распрощалась с Конрадом и Матильдой, и никто ничего дурного не заподозрил. «Может, я напрасно относилась к ней с подозрением? — думала маркграфиня. — Ну да ладно. Если миссия к князю Рожеру будет успешна и фон Берсвордт проявит себя с положительной стороны, можно будет взять её в своё окружение. Женщина она неглупая и наверняка пригодится».
«Слава Богу, что она уезжает, — рассуждала при этом Ксюша. — Я её боюсь. Не желаю видеть».
А сама дворянка внутренне посмеивалась: кто теперь подумает о ней плохо, если что случится?
Утром 17 марта Евпраксия и Конрад вновь отправились на прогулку. Пригревало солнце, зеленела листва, птицы распевали на ветках, воздух был прозрачен и
Им обоим в ту пору исполнилось двадцать пять. Но она выглядела лучше — худощавая, порывистая, улыбчивая; он же, грузный, неповоротливый, говорил и действовал не спеша, а ходил с одышкой. Но во время прогулок преображался, отпускал неуклюжие комплименты и пытался даже шутить. На обратном пути Адельгейда сказала:
— Вот вернётся посольство с согласием князя Рожера на ваш брак с его дочерью — и прогулкам этим придёт конец.
— Ну, до свадьбы ещё далеко, — утешительно отозвался Конрад. — Если сговорятся, то её назначат на будущую весну. Значит, сможем нагуляться как следует.
— Я ведь не о свадьбе одной. В мае состоится ваша коронация, вы поселитесь в Павии... Ну а я — неизвестно где.
— Тоже в Павии. Неужели не составите мне компанию?
— Вы меня приглашаете?
— Ну, само собой. Мой дом — это ваш дом.
Государыня залилась румянцем:
— Конрад, я сгораю от счастья! У меня нет слов...
Принц ответил ласково:
— Вы же знаете, ваше величество, как я вас люблю... по-сыновьи, по-братски... И не вы, но я сгораю от счастья, что смогу и впредь оказывать вам знаки внимания... совершенно невинные и безгрешные, лишь от чистого сердца.
— Я теперь спокойна за своё будущее. Ну, по крайней мере, на этот год, до приезда княжны Констанции — вашей невесты.
— Что изменит Констанция? Ничего ровно. У меня нет сомнений, что она будет уважать вас как мачеху.
— Дал бы Бог, дал бы Бог... — Евпраксия вздрогнула: — Вы заметили или показалось?
Немец удивился:
— Я не понимаю...
— Лошадь подо мной странная какая-то. Вроде припадает на правую заднюю ногу. Ой! Вот видите?
— Да, слегка качнулась. Пустяки, бывает.
— Нет, смотрите, смотрите...
Оба поднимались по довольно крутой тропинке — несколько человек охраны и свиты спереди и сзади. А кобыла под государыней то и дело дёргалась и мотала головой — вроде в недовольстве. Конрад произнёс:
— Вот сейчас поднимемся на площадку, и велю заменить вам конягу.
— Господи, да она сползает... Помогите, помогите! Дайте руку! — Но схватиться, к сожалению, не успела и, качаясь в седле вместе с потерявшей равновесие лошадью, стала падать в пропасть.
Кто-то из придворных бросился за ней, ухватил за плащ, но свалился тоже. Впрочем, этот жест всё-таки помог Евпраксии полететь отдельно от туши животного и смягчить удар. Нет, сознание всё-таки она потеряла, вывихнула руку и поранила голень; но осталась жива, не сломав ни одну из костей. Синяками и ссадинами отделался и спаситель-придворный. Их обоих вынесли на тропу, привели Адельгейду в чувство. Конрад охал, ахал, а потом, видя, что она вне опасности, даже прослезился. Причитал:
— Слава Богу! Я едва не умер от страха за вашу жизнь.