Евангелие отца
Шрифт:
Наступило утро пятницы. Помню, что был сильный ветер и опять противный дождь. Вокруг дома просто месиво из грязи – дорожки из гравия расползлись, как тушь по лицу обманутой жены. Ни о какой деревне и думать не приходилось. Да и, в конце концов, анжуйское всегда можно заменить водой, а ветчина вредна для печени: у меня были сыр, немного кофе и хлеб. Можно съездить завтра или через день. Кто же знал, что завтра будет уже не до деревни? Кто знал, что я поеду, но намного дальше, чем в деревню и совершенно не по своей воле и не за анжуйским?
В пять в дверь постучали. Опять почтальон?
– Вы, собственно, кто, мсье? – Я не попытался помешать ему войти. Я даже посторонился, чтобы ему не мешать.
– А что такое? – Он опять слегка удивился. Нет. Точно. Создавалось впечатление, что он вернулся домой и застал у себя давно знакомого, но совершенно неуместного в этот час человека. Он уже сбросил плащ и шляпу на кресло у журнального столика и, пройдя мимо меня, поднимался по лестнице в библиотеку.
– Да кто вы, наконец, такой? – Получается, что я уже оказался позади него и спрашивал его спину. Он даже не остановился.
– Вино, конечно, кончилось. – Он не спрашивал – он утверждал, и мне пришлось с этим согласиться. – Принесите сыра и хлеба в библиотеку: Вам надо поесть. Да!
– Он остановился и повернулся ко мне. – Сыр и хлеб в кухне во втором шкафу справа от холодильника.
Мне и с этим пришлось согласиться: они действительно были там. Но кто этот человек, который знает, что я сегодня переложил сыр и хлеб во второй шкаф справа от холодильника, потому что в первом сломалась полка?
– Мне ничего не берите – я поем позже, когда Вы уйдете.
– Но я не собираюсь никуда уходить из собственного дома. – Я начинал злиться.
– Вы очень быстро соберетесь, не сомневайтесь. Мы поговорим немного, и еще не пробьет одиннадцати, как Вы уйдете.
– Почему одиннадцати?
Меня удивил не тот факт, что меня выгоняют из собственного дома двое незнакомцев с патологическим отсутствием каких-либо манер. Меня удивил тот факт, что я должен успеть убраться до одиннадцати. Странно порой работает собственный мозг! Между прочим, так проваливались самые талантливые шпионы: концентрация напряжения в одном отдельно взятом кусочке мозга дурно влияет на его работу в целом - отсюда и появляется подтверждение тезиса, что «язык мой – враг мой». Я ляпнул глупость, и это трудно было не заметить, но, кажется, обошлось…
Прошу прощения, но должен Вас отвлечь не несколько секунд! Люсьен вообще-то часто заигрывался в своей жизни. Его постоянное внимание к собственной персоне и частое использование буквы «Я» давало повод сомневаться в его способности работать в команде. Но руководство решило, что этот «маниакальный артистизм» (придумал же штатный психолог такой термин!) скорее на пользу делу, чем во вред. Так что не обращайте особого
…Что-то сегодня слишком громко стучали часы у стены напротив дивана и кресел, между которыми стоял столик с бокалом недопитого вина, пачкой хорошего голландского табака и конвертом с письмом. Слишком громко стучали – по вискам. Я ждал момента, когда они начнут бить одиннадцать утра, и боялся, что удары разобьют мне голову. Жаль, что петухи уже пропели – значит, эта нечисть не пропадет? Человек уже замолчал. Говорил он медленно, но все произошло очень быстро, и часы не пробили одиннадцать, а просто остановились. Не дойдя до цифры несколько секунд.
В мире бывает много совпадений, и это могло быть одно из них, но это не было совпадением – часы остановились, как только он закончил говорить. Теперь я понимал, что его фраза, брошенная в начале разговора, как бы, между прочим: «Вам надо все узнать до одиннадцати», была сказана не просто так. Часы неожиданно остановились, не дойдя пары минут до одиннадцати! Жуть какая-то, как в фильмах Хичкока. Хотя, не было тут никакой мистики: все оказалось много проще. Из короткого рассказа незваного гостя, намеревающегося съесть после моего ухода весь мой сыр, следовало, что рейс из-за моего опоздания переносить не будут – не такая я фигура. Следовательно, чтобы успеть в аэропорт надо выехать не позже одиннадцати. А часы остановились просто потому, что остановились и все.
Выбор у меня, судя по его рассказу, был, но не очень приятный. По словам этого господина, мне следовало либо беспрекословно подчиниться ему, либо у меня совсем скоро возникнет небольшая проблема, которая может плохо сказаться на моем здоровье. На мой тупой вопрос: «А может быть все-таки как-нибудь…?», ответ был отрицательный с некоторой долей нетерпения. Словом, я понял, что мсье Пико в своей жизни что-то не то натворил и вот теперь я, как его наследник, вполне возможно могу оказаться заложником его давних махинаций. А этот господин, как доверенное лицо старых друзей мсье Пико, уполномочен помочь мне выйти достойно (то есть, живым) из этой ситуации. Но для этого я просто обязан поехать и поговорить с одним их партнеров мсье Пико, который сам, в силу некоторых обстоятельств, приехать ко мне не может.
Таким вот образом складывались дела для человека, которого звали Люсьен. Складывались весьма удачно, потому что история для субтильного юноши была весьма убедительной: жил он странно и непонятно – могло ли так продолжаться вечно? Нет, не могло. Должен ли был Люсьен, как человек молодой, неопытный и беззащитный испугаться такого поворота событий? Конечно. Он беззастенчиво жил за чужой счет, как самый последний балбес. И, вот наступило время узнать, что его псевдопапа жулик, который кому-то еще при своей жизни наступил на какую-то часть тела. Хорошо еще, что есть кто-то, кто хочет ему помочь – надо хвататься за соломинку. Люсьен и должен был схватиться: в конце концов, человек не кошка – человека очень легко можно заставить делать то, что ему делать не хочется.