Шрифт:
1
– Благословите меня, святой отец, ибо я согрешила.
Интересное сооружение – исповедальня. Нечто среднее между платяным шкафом и церковной скамьей, лакированная деревянная конструкция, являющаяся, пожалуй, единственным предметом мебели, который никогда не привлекал интерес коллекционеров. Едва ли, войдя в роскошный современный дом где-нибудь, скажем, в Ислингтоне, вы увидите в прихожей исповедальню, а гордый хозяин небрежно признается: «Вот, купили эту штуку на аукционе… Нам показалось, что она будет замечательно
Нет уж.
Исповедальня напоминает нечто иное – например, кабинку в тюремной комнате для свиданий, место, где на несколько минут в месяц заключенные встречаются со свободными людьми, чтобы обменяться парой банальностей и взаимных обвинений.
– Благословите меня, святой отец, ибо я согрешила. – Тень за решеткой. Тесная близость безымянных. Ужас из-за того, что душа сейчас обнажится и страх не сможет больше оставаться незамеченным. – Благословите меня, святой отец, ибо я согрешила. – Но она лишь страдала от угрызений совести – этого бича всех верующих, напасти изнурительной, словно сыпь. В принципе, угрызения совести и есть что-то вроде умственной сыпи. Почешешь – станет еще хуже. Из-за угрызений совести люди уезжают в Африку, где ведут миссионерскую деятельность и заражаются уже настоящей сыпью. – Меня одолевают сомнения, – сказала она.
– О Господи, дитя мое! Мы все сомневаемся, – сказал он ей. – И я тоже.
– Правда? И в чем же?
– В том, кому слышна эта исповедь.
Что это донеслось из-за решетки – неужто подавленный смешок? Он даже мельком глянул влево, но за сплетением стальных прутьев увидел лишь тень. Снаружи по большой базилике бестолково сновали люди; внутри душной деревянной коробки царила загадочная интимность – между ним и этим едва различимым, неуловимым силуэтом.
Сквозь преграду, разделявшую их, тянулся легкий запах духов – мускусный, с острым, но завуалированным фруктовым привкусом.
– Простите, святой отец. Простите.
– Ты должна относиться к исповеди серьезно или же не исповедоваться вообще, – упрекнул он девушку.
– Конечно, отец.
– Что-нибудь еще, помимо этих сомнений?
– Я касалась себя, отец.
– Всего однажды? – Нельзя проявлять чрезмерную настойчивость. Разумеется, это грешно. Священника ожидала целая змеиная яма грехов: сладострастная пытливость и похоть извивались в той яме подобно гадам.
– Несколько раз.
– Если это вошло в привычку, то это одно дело. Если же это – случайная слабость, то совсем другое. Что же это.
Она негромко хихикнула. На сей раз тень за решеткой исповедальни определенно хихикнула.
– Скорее, все же случайная слабость.
– Ты воспринимаешь это со всей серьезностью?
– Простите. Меня насмешило то, как вы это произнесли – словно торговались со мной. Меняли раскаяние на епитимью.
– Не следует глумиться над подобными вещами.
– Простите, – повторила она. – Простите меня.
Он сказал что-то насчет истинных побуждений к исповеди и прочел ей
– Грех – это отсутствие Бога. Не больше, но и не меньше. Если ты воистину хочешь вернуться к Богу, то исповедь имеет смысл. Лишь в этом случае.
– Да, – сказала она. – Этого мне бы и хотелось.
Он отметил, с какой осторожностью она употребила сослагательное наклонение, но не стал заострять на этом внимание.
– В качестве искупления своего греха прочти Десятикнижие по четкам и помолись о своем духовном здоровье. Теперь же приступай к обряду покаяния.
Религиозные ритуалы – язык, понятный лишь посвященным. Она произнесла одну маленькую формулу, состоявшую из самокритики и обещания встать на путь благочестия, а он отпустил ей грехи. Затем она шепотом поблагодарила его и вышла из тесной коробки, позволив той таинственной, мимолетной близости, что присуща исповедальне, улетучиться. Близость эта выпорхнула из гнетущих сумерек и растаяла во внешнем мире.
Он повернулся направо и отодвинул другой ставень, обнаружив там новую тень – новый комок прегрешений, сомнений и мытарств.
– Благословите меня, святой отец, ибо я согрешил…
В шесть часов вечера он запер ставни и, подобно тому как хирург стягивает резиновые перчатки, снял с шеи епитрахиль. Духовник ли, хирург – обоих объединяет чувство близости (в первом случае – духовной, во втором – физической) и анонимность общения. Один копошится во внутренностях пациента, другой – в заветных тайнах, и оба выполняют свою работу сколь смиренно, столь и безучастно.
Покинув исповедальню, он вышел под скрещение нефов под внушающий ужас пустой купол, под кривые мозаики под гигантский простор, который Микеланджело Буонарроти назвал бы «зданием-вором, расхитившим воздух». Неужели обычное пустое пространство пробуждало это сверхъестественное чувство? Люди суетливо метались по мозаичному полу, точно песчинки, подхваченные волной: туристы, и паломники, и те, которые представляли собой промежуточный вариант (последних, возможно, было большинство). Свечи мерцали вокруг балюстрады, откуда можно было взирать на углубление с апостольской гробницей. Люди толпились там, точно уличные зеваки, желающие удостовериться, что это не подделка. Одна девушка как-то даже спрашивала у него об этом. Разумеется, он заверил ее, что сам апостол действительноможет быть похоронен здесь.
– Может бытьпохоронен, отец?! – возмутилась она. – Что же это за вера?!
А в самом деле, что это за вера? Жалкая, иссушенная субстанция, совокупность привычки, непослушания и тревоги.
– Сам материальный факт не имеет значения, – сказал он ей, – и относится, скорее, к области археологии, а не богословия. Духовная реальность такова, что, сидя у себя в гостиной, вы столь же близки к Богу, как и в стенах базилики. Однако базилика приобретает ценность, если укрепляет вашу веру.