Это вечное стихотворенье...

Соколов Владимир Н.

«Другого места не нашел…»

Кому повем?..

Другого места не нашел — Пал на скамью в чужом дворишке. Не как подстреленный орел, А наподобие воришки. Он был высок. Не стар, но сед. В пальто с воротником бобровым. Он съежился, тепло одет; Почти обласкан псом дворовым. Собаки он не замечал, Лицом упав в худые руки. …И он молчал, и пес молчал, А я в окно глядел от скуки. Но что-то странное во мне Рождалось, требуя ответа, Пока маячила в окне Совсем немая сцена эта. Под нашим тополем кривым Он так сидел, как будто плакал. Казалось, тающий, как дым, Над ним какой-то образ плавал. Я, ощущая непокой, Привстал…

но он, встряхнувшись зябко, Как бы на все махнув рукой, Встал и пошел, поправив шапку. Он вмиг исчез за темнотой. Но образ плававший остался И мне напоминал о той, С которой горестно расстался. Я вышел (окна в тишине Зажглись, не уступая мраку) И подбежавшую ко мне Погладил добрую собаку. 1985

«Выброси из головы…»

Выброси из головы Целый город с тополями, Улицами и мостами. Выброси из головы. Выброси из головы Гул и шепот, смех и ропот, Оклик, окрик — сделай опыт, Выброси из головы Тяжесть камня, шум мотора Ради нового простора, Синевы, цветка, травы… 1985

«У снега короткая память…»

У снега короткая память, Но хочет ни свет ни заря Какую-то лужу обрамить Подтаявшего января. Прошу его, как человека: Останься подольше! А он… День не отличает от века, Не мной, а собой увлечен. Он делает ветку хрустальной, А кариатиду — живой. И вдруг исчезает печальный, Как будто и свой и не свой. И вновь начинается заметь, И вновь обнимает любя. У снега короткая память. Такая же, как у тебя. 1986

«Я стихи когда-то написал…»

Я стихи когда-то написал. В них кудлатый сумрак нависал. И платаны, глухо шелестя, Возвышались, маясь и грустя. Несколько созвездий, тень луны Сквозь полет белесой пелены. Девушка мелькнула на углу И мгновенно канула во мглу. Не мелькнула, а блеснула ты — Миг восторга или немоты, Словно гениальная строка — На мгновение и на века, Посетив, исчезнувшая вдруг. Мучайся теперь, ищи вокруг. Я стихи когда-то написал (А точнее — их не дописал). До сих пор в них дождик моросит И душа тихонько голосит. В них почти подсказан был секрет Сопряжения вечности и лет. В них сам бог порядок наводил, С солнца пятна, как с души, сводил. Я стихи когда-то написал (А вернее — их не дописал). И вложил их в книгу, что потом Букинисту сдал как лишний том. Мне хотелось время победить. И тебя и душу убедить В том, что годы можно сжать в горсти (С детства до последнего прости), И потом — на выбор — жить в любом… До сих пор ищу я этот том. В книжных лавках, дома и в гостях, Как поэму в нескольких частях, О которой как о жизни я Думаю на склонах бытия. Мне хотелось время победить. Личный срок бессмертно утвердить. Мне когда-то было двадцать пять. Я не знаю, будет ли опять. 1987

«Ты вправе думать, посетив больницу…»

Марианне

Ты вправе думать, посетив больницу, Где я — все о себе да о себе, Что воронье за окнами клубится, Что льдист и хладен путь через столицу, Что все равно мне, каково тебе. Ты принесла мне сахар и обновки, Хотела рассказать, как день прошел, Как ты упала возле остановки, Как холодно одной, как путь тяжел, Когда летят толпою птицы эти… А я все о себе да о себе. Не о тебе, единственной на свете, На ледяной изменчивой тропе. Ты вправе думать, исхудав щеками, Все обо мне в дороге, обо мне — Что сердце у меня, наверно, камень, Что я, как эти окна, — в стороне, Ты вправе думать… Но когда ушла ты, Когда безлюдным стал приемный зал, Я

в многолюдном гомоне палаты Шептал в подушку все, что не сказал… Ты — о больной руке, о трудной доле, А я — все о себе да о строке, Которая не стоит малой боли В твоей душе и в маленькой руке… На улице пустой воронья дрема. Ворочается снег по городьбе. Одна утеха — что ты плачешь дома, А я не дома плачу о тебе. Ты вправе думать… Ты в нежнейшем праве… Но я в одном сегодня без вины, Что думаю в подушку — не о славе, А о любви, в которой мы равны. 1987

«Дай мне Бог побольше жизни…»

Дай мне Бог побольше жизни, Даже за мои грехи, Приносившие кому-то Радости, а мне — стихи… Переулок накрахмален, Отутюжен и звенит. Все в снегу. И так печален Замерзающий зенит. Дай мне Бог побольше снега, Одиночества и сил, Чтоб воздушным поцелуем Холод губы не сводил. Чтоб тенями ветер сыпал, Где я сердцем замирал. И подольше мне и липам Щеки снегом оттирал. 1987

«Это так и останется тайной…»

Это так и останется тайной Белых веток и синей воды — Далеко ли завел неслучайный Разговор, оставляя следы На снегу, на душе, на странице, Что появится через года, Чтобы строчкой одной сохраниться Нерастаявшей и навсегда… Что сказалось под шелест трамвайный, Под снежок с голубых проводов, Это так и останется тайной Белых веток и Чистых прудов. 1987

«Мимо Новодевичьего кладбища…»

Мимо Новодевичьего кладбища, Мимо красных стен монастыря Вечером мы шли, как будто клад ища, Встали у скупого фонаря. Здесь лежит уже такая силища Мысли, чувства (пусть не без греха) — И державный чин у врат чистилища, И радетель русского стиха. А когда-то там, в углу, прожекторы Освещали странного вождя, Что, силен железными прожектами, Жил, от нас при жизни уходя. И москвичкам той поры казалося: Мучается, бедный, по любви, Приезжая ночью в эти заросли Ей признанья выложить свои. И сочувствовали грусти гения, Ощущавшего весь мир врагом, Но зачем такое освещение? А от них, таящихся кругом. А кругом лежали люди мертвые, Не зависевшие от него. А другие, в тундре распростертые, Не могли поделать ничего. Не забыть наивного сочувствия Душ, о нем судивших по себе. Стих немеет, ощутив присутствие Всех встающих в гневе и мольбе… Мимо Новодевичьего кладбища, Мимо красных стен монастыря Мы идем, между собою лад ища. Плещет осень, листьями соря. Времена открыты, как лектории. Кладбища закрыты до утра. Речь о нем — еще не вся История, У нее свои прожектора. 1987

«Снова прячется рифма в кору…»

Снова прячется рифма в кору Потемневшего осенью древа, Хоть слова затевают игру Слева вправо и справа налево. Снова прячется песня в дупло Отогреться до звонкого срока… Говорят, что сегодня тепло. А мне холодно и одиноко. 1987

«И все-таки я Пештяны запомню…»

И все-таки я Пештяны запомню — Жарой и ливнем, оглушившим дом, Страницами, которые заполню Потом когда-нибудь… Когда — потом? И как о чем-то птица причитала Заливисто и бегло перед сном, И как грустила ты и как считала Стук яблок, падающих за окном. И дни перед отъездом… Как все мглистей Сходились тучи, тая высоко. И тополей серебряные листья, Шумевшие весомо и легко. Запомню пару зданий в старом стиле, Пахучих лип могучие стволы. И как мы лебедей с моста кормили. И колокольни длинные углы. И чай, заваренный словацкой шипкой. И накрененный яблоневый сад, И колокол, который бил с ошибкой На пять минут иль пять веков назад. 1987