Это моя дочь
Шрифт:
— Куртку порезала, бестолковая, — покачал головой муж. — Ладно рука, руку не жалко, как на собаке заживёт. А куртка новая почти, и нравилась мне.
— Новую купишь, — равнодушно ответила я.
Он наведался в машину и принёс ещё пакет барахла. Наручники. Фривольные такие, с жирным намёком на интимность — розовые, пушистые.
— Крепкие, — порадовал муж. — На себе сначала проверил. Умеют же делать, китайцы, когда хотят.
И так мирно все, словно обсуждаем покупку с сомнительного сайта, которая вдруг, неожиданно для всех, оказалась удачной.
—
— Ага, потом ещё чем нибудь пырнешь, нет, спасибо. Смелая слишком стала. Ничего, посидишь пару дней голодная, снова будешь милая и ласковая. А уж когда я девочку заберу, вовсе запоешь соловушкой.
Я пытаюсь контролировать эмоции, но поздно, он уже понял, что моё слабое место нашлось. Что за себя мне не страшно. Мне страшно за маленькую девочку, которую родила чужая женщина, которую у меня отобрали, а она все равно — вся жизнь моя.
— Андрюш, — вдруг обратилась я по имени, как сто лет назад, когда не боялась ещё его. — Зачем нам нужен чужой ребёнок? Обуза. Давай вместе уедем. Я и ты. Я тебе нового ребёнка рожу, сына, как ты хотел.
Смеётся. Уверен, что читает меня, как раскрытую, сотни раз уже читанную книгу. Явно собой доволен.
— Девочка нужна для того, чтобы ты и дальше звала меня Андрюшей.
— Я буду, — скриплю зубами от отчаяния, стискивая челюсти что есть силы. — За тебя беспокоюсь. Он же богат. У него охрана, они вооружены, а ты не чужой мне все же. Муж.
— Всё хорошо будет. Я с его женушкой столкуюсь, мы неплохо ладим, а за ней есть небольшой должок. Ну, бывай, скоро вернусь.
Уходит. Я сижу на полу возле холодной батареи и плачу и бессилия. Плакать нельзя. Нужно делать что-то. Как-то выбираться, предупредить Демида, заставить его меня слушать. Нужно действовать немедленно.
Сначала я пыталась сломать батарею, точнее трубу которая к ней вела. Было у нас с Дашкой такое — на одной из съемных квартир шкаф двигала и сломала трубу отопления. Хорошо всех тогда залили. Но то — город. Там из пластика все, что можно. Тут — металл. Крепкий, наверное ещё при советах кованый, ему все мои усилия до лампочки. Я упиралась ногами в стену и тянула, что было сил. Я пинала эту трубу ногами. Я вкладывала в это все свои силы, но металл, крашенный грязно-голубой краской, был непоколебим.
Тогда я обратила внимание на наручники. Муж оказался прав — они были сделаны на совесть. Отказывалась обрываться даже цепочка, что соединяла браслеты. Слишком крепко, слишком.
— Зачем я такая слабая, — в отчаянии простонала я.
Поплакать бы снова, да толку от слез. Приснилась лбом к шершавой стене. Она — холодная. Всё вокруг холодное. Сначала я легко холод переносила, благо муж меня увёз полностью одетой — и в сапогах, и в куртке. А сейчас сопротивляемость организма упала, холод пробрался в самое моё нутро и холодил прямо оттуда.
Вот выберусь отсюда, отсраненно подумала я. И на море махнём с Дашкой. Не наше, холодное, а на далёкое-далёкое, жаркое. Туда, где вода, как молоко парное, а солнце прожаривает до самых костей. И кожа облазит тонкой шкуркой уже к исходу
Не будет, вдруг чётко понимаю я. Ни Дашки счастливой, ни кубиков дурацких. Ничего не будет, если я здесь останусь. Соберись. Сделай все, что можешь. Сделай больше, чем можешь.
Нужно порвать эту цепочку. Снова ногами уперлась, приготовилась, дёрнула, что есть сил. Вскрикнула от боли — цепочку не порвала, но рассекла о браслет кожу. От моих многочисленных усилий начал отходить розовый искусстенный мех, под ним обнажился металл, о который я и поранилась.
Я замерла. Сколько я в своё время читала криминальных историй? А сколько фильмов смотрела? Глупая я, глупая. Кровь — скользкая. И это отлично просто. Сижу, смотрю, как струйка крови стекает по ладони, пропитывает розовый мех, капает на пол. Вжимаю большой палец внутрь, к центру ладони. А потом дёргаю. Снова и снова.
И даже не понимаю сразу, что освободилась. Что получилось у меня. Боль в измученной ладони такая сильная, что не чувствую освобождения, только, как по инерции упала и затылком о пол стукнулась, так и дошло. Свободна!
Бросаюсь к двери. Тут — легче. У меня ножик есть. В деле осовобождения от наручников он был бесполезен, потому что в маленькое отверстие замка я не могла его ввести. А дверь я открыть сумею, я мастер, я все время ключи теряю, а этот — простой. Ввожу внутрь. Я не пытаюсь открыть ювелирно, я просто ломаю замок изнутри, он щёлкает, проклиная все на свете и потом сдаётся. Пинаю дверь, вываливаюсь в коридор.
На улице темно уже — очередной вечер настал, я уже со счету сбилась. Настал новый год уже, или ещё нет? Когда Шахов появился в моей жизни ноябрь был, только снег ложился, только все покрывалось льдом. Чуть больше месяца прошло, а кажется — целая жизнь.
Бросаюсь ко входной двери. Заперто. И мой ворованный ножичек тут не поможет — замок снаружи. Старый такой, навесной. С улицы его снести, при наличии лома, минута дел. Но я внутри да и лома — нет. Окна все зарешечены.
— Да что за тайны вы тут прятали! — ругаюсь я на неведомых хозяев домика. — Нечего у вас воровать!
В отчаянии бегаю по комнатам — их с кухней вместе четыре. Бью стекла. Думала на чердак подняться и спрыгнуть вниз, в снег, но чердачного люка нет, наверное, он снаружи.
— Думай, — говорю себе я.
Сажусь. Усиленно пытаюсь придумать выход. Но от голода звенит в голове, все болит, и холод, который отступил, когда я действовала, навалился снова.
А потом по стене, на которую я смотрю в поисках ответа, мазнуло светом. Места нелюдимые, кажется, кроме меня и Андрея здесь никого нет. Значит, он вернулся. Так легко я не уступлю ни свою свободу, ни Дашкино счастье. Сжимаю в кулаке нож. Свет фар снова скользит в сторону, слабый, рассеянный — далеко. И следом раздаётся сигнал. Тот, кто в машине сигналит, словно пытаясь привлечь внимание. Андрей бы так делать не стал, ему внимание чужое точно не нужно.