Это его дело

Эдигей Ежи

— Вы, поручик, юрист. Окончили Варшавский университет и хорошо знаете уголовное право. Ну а теперь скажите, как будет выглядеть обвинительное заключение, составленное на основе этих данных? Мне думается, что нет никакого смысла привлекать таких прославленных адвокатов, как Рушинский или Байер, чтобы разнести в пух и прах наше обвинительное заключение. Тут любой растяпа стажер разделает его под орех.

Чесельский молча выслушал критические замечания полковника. Немирох был безжалостен, но, увы, прав.

— Я не собираюсь выставлять на посмешище управление милиции, — продолжал Немирох, — поэтому

не подпишу документ о выдаче австрийскими властями Ирены Стояновской.

— Что будем делать, полковник?

— Вести следствие дальше, — объяснил Немирох.

— Слушаюсь! — Поручик щелкнул каблуками, повернулся кругом и направился к двери.

Уже в дверях он услышал голос полковника:

— Ну-ка вернись. Садись, к чему эта оскорбленная мина. В целом я вами обоими доволен, действуете оперативно, обдуманно. Только мне хочется вас предостеречь от очень серьезной ошибки, которую часто совершают следователи: сначала выстраивают красивую легенду, а потом ведут следствие, ориентируясь только на нее.

— Ведь я, полковник, начиная следствие, меньше всего допускал, что преступление совершила Ирена Стояновская. Только теперь, после ее бегства…

— Не думай и сейчас. Хотя следствие веди в этом направлении. Но не только в этом… Ищи и другие поводы, других возможных убийц. Не одно убийство не совершается без повода.

— По-моему, только у Ирены был повод.

— Послушай: ищи другой. Более весомый. Ищите, ищите причину убийства.

Анджей Чесельский понуро поплелся в свой кабинет. Шиманеку даже не потребовалось расспрашивать о результатах разговора с шефом.

— Завернул?

— Да еще носом ткнул в наши «неопровержимые улики», сказал, что любой растяпа практикант из коллегии адвокатов разобьет в пух и прах обвинительное заключение, сделанное на основе этих улик. Категорически возражает против выдачи австрийскими властями Ирены Стояновской. Велел искать иные мотивы. И кажется, он прав.

— Ты согласен со «стариком»?!

— Ведь мы действительно ничего не знаем. Ирена просто могла сбежать с любовником и поставить мужа перед свершившимся фактом, униженный супруг тогда легче согласится на развод. А то, что выехала в день убийства, могло быть обычным стечением обстоятельств.

— А угрозы? — Шиманек твердо стоял на своем.

— Между прочим, я сам слышал два дня тому назад, как подпоручик Антоний Шиманек, открыв бутылку кока-колы в нашей столовой, сказал в адрес официантки: «Я эту бабу когда-нибудь пришлепну, если она еще хоть раз принесет теплую бутылку». И что? Если эту бабу кто-нибудь убил бы, подозрение в первую очередь пало на тебя?

— Хорошо, что будем делать? Какой план?

— Мне надо будет зайти в дирекцию строительного объединения, а ты пойдешь на Тамку, к инженеру Генрику Ковальскому. Но это послезавтра. Завтра же мы должны быть на похоронах Стояновского.

— Считаешь, что преступник всегда приходит на место преступления или на похороны своей жертвы?

— Что-то в этом есть. Возможно, не всегда, но, как свидетельствует милицейский опыт, преступник довольно часто приходит на похороны своей жертвы. Считает, что его присутствие на траурной панихиде отводит от него подозрения. Быть может, хочет убедиться, что его не подозревают, или же хочет узнать, какова обстановка, какое

к нему отношение, как поглядывают на него. Некоторые говорят, что убийца проверяет себя на похоронах, может ли он владеть собой, может ли сохранить спокойствие, видя скорбь родных и близких. Если бы я был начальником Главного управления милиции, то я бы распорядился снимать на пленку все похороны жертв насильственного убийства.

— Как хорошо, что ты не начальник. Ох, и досталось бы нам!

— Ладно, снимать не можем, но на похоронах будем. Пойдем пораньше и понаблюдаем, кто как себя ведет.

Перед костелом было людно. Отпевали одного покойника за другим.

Наконец приехали родители Стояновского в сопровождении красивой молодой женщины. За ними группками шли незнакомые Чесельскому и Шиманеку люди, подошла вскоре соседка пани Межеевская, за нею дворник Ксаверий Ротоцкий. Увидев стоящих чуть в стороне милиционеров, пан Ротоцкий тут же подошел к ним, поздоровался как со старыми знакомыми.

— По долгу службы?

— Пожалуй, нет. Решили проводить в последний путь человека, следствие об убийстве которого мы ведем. Вон та красивая женщина, что стоит рядом с матерью Зигмунта, это Ирена Стояновская?

— Нет. Ирена все еще не вернулась. Вы, наверное, перестали давать объявления по телевидению?

— Да, не объявляем, так как это ничего не дало.

— У нас, в нашем доме, говорят, что это ока его убила и сбежала. Правда ли это? — допытывался пан Ксаверий.

— Не знаю, — ответил Шиманек.

— У нас нет никаких оснований утверждать, что она убила, — Анджей Чесельский по-прежнему не верил в вину Ирены. — Так кто эта молодая женщина?

— Барбара, жена старшего брата. Она приехала из Силезии. Одна. А бот брат не приехал и сестра тоже. Не сочли нужным проводить Зигмунта в последний путь, — в голосе пана Ксаверия слышалось возмущение.

К костелу подъехал автобус с надписью «Строительное объединение», из него вышло человек сорок. Они вынесли два венка. Один от дирекции, второй — от друзей. Вскоре подошел главбух Станислав Малиновский. Он не вошел в костел, ждал кого-то у входа. Через несколько минут подъехала «ниса». Среди приехавших от кооператива «Строитель» Чесельский узнал вахтера и завскладом. Вахтер нес венок, Вишневский передал главбуху цветы, счета и деньги. Малиновский пересчитал сдачу, проверил счета, убедившись, что все в порядке, спрятал бумаги в карман и с цветами вошел в костел. За ним двинулись завскладом и вахтер с огромным венком. Последними входили два подвыпивших субъекта. С трудом преодолевая лестницу, тот, что был постарше, поучал:

— Франек, если хоть один раззявит пасть и скажет плохое слово об Ирене, скажет, что она прихлопнула Зигмунта, сразу бей по башке, чтобы зенки повылазили.

— Папаша, ты что?.. За такое сразу загремишь, — промямлил Франек.

— За родню — это не позор, — наставительно поучал старший Урбаняк.

У самого входа в костел поручик преградил им дорогу.

— Минуточку, пан Урбаняк.

— Чего?

— Разрешите на одно слово. — Чесельский показал служебное удостоверение.

— Как же это так? Выходит, милиция не дает помолиться за упокой души родного зятя? — ерепенился Урбаняк. — На каком основании?