Это было
Шрифт:
После смерти Сталина и кровавого Норильского восстания лагерь закрыли. Отец пошел работать на построенный им комбинат, окончил вечерний техникум, получил комнатенку в бараке и стал собирать библиотеку.
В единственном книжном магазине Норильска он заметил смешливую голубоглазую девушку. Моя мама поехала в Норильск по комсомольской путевке – в поисках романтики и заработка.
Простоватый, деревенский парнишка сначала не казался ей перспективным кавалером. Но он забавлял ее своим смущением и неловкостью, да и подруги с завистью посматривали на ладного, светлокудрого паренька, а это тешило
Через полгода она ответила отцу: «Да», и по пути с работы они расписались. Молодой муж привел новобрачную в свою комнатку. Там началась моя история.
Я родился в единственном роддоме Норильска под бесконечное завывание суровой таймырской вьюги. И рос вместе с городом.
Родители работали целыми днями, отец – на комбинате, мать заведовала книжным магазином. Для меня взяли няню – Марью Ивановну, простую деревенскую старушку. У нее были гладко зачесанные волосы, очки в тяжелой оправе, грубые, мозолистые, но теплые и ласковые руки. Она столько раз гладила ими меня по голове, что я, наверно, пропитался их теплом на всю жизнь. Как и положено образцовой нянюшке, она пекла вкусные пирожки, знала много колыбельных песенок и бесчисленное количество сказок. Однажды с детской непосредственностью я спроси: где ее дети? Она промолчала и погладила меня по голове вдруг ставшей тяжелой рукой.
Мое детство было заполнено ее любовью и заботой. Умерла она, когда мне исполнилось шесть лет. Родители скрыли эту смерть от меня, решили, что не нужно «травмировать ребенка». Мне сказали, что нянюшка уехала домой, потому что я уже большой и должен все делать сам.
Это была первая потеря в моей жизни. Я плакал и никак не мог понять, почему нянюшка уехала, не попрощавшись со мной.
Я пошел в первый класс в единственную норильскую школу. Из-за сильных ветров и сорокоградусных морозов уроки часто отменяли, и мне приходилось, сидеть дома. От скуки я забирался на подоконник и наблюдал, как метель закручивает бесконечные снеговые спирали, потом стал перебирать отцовские книги и увлекся чтением.
Тяжелый климат Заполярья разрушал здоровье моего отца, подорванное лагерем. Врачи посоветовали ему переехать. Родители легко решились на это – библиотекари и инженеры были нужны везде. После десятичасового перелета я первый раз в жизни увидел высокие, под самое небо, деревья, стайки непоседливых воробьев и неторопливых голубей, поразившие меня после скудной природы Таймыра.
Мы поселились в небольшом городке у родственников отца, они подыскали для родителей работу и жилье.
Отец пошел строить мосты. Мать работать библиотекарем. Оба много работали, но денег постоянно не хватало. Наверно, поэтому мне не покупали игрушки – родители называли их баловством.
Я рос обычным «хомос советикус». С девяти лет я с гордостью стал носить на груди звездочку с кучерявым мальчиком в центре, а с одиннадцати лет считал, что самым счастливым днем в моей жизни должен быть – 22 апреля – день, когда меня приняли в пионеры.
По праздникам на центральной площади нашего городка вывешивали один и тот же лозунг – огромные белые буквы на ярко-красном сатине: «Наши дети будут жить при коммунизме». И я всякий раз перечитывал его с удовольствием: ведь вот, как мне повезло – я один из этих самых детей-счастливчиков.
Но
Мой уголок – старая железная кровать у печки, стол, за которым я делал уроки. Над ним мама разрешила мне повесить любимые картинки. С одной из них задумчиво смотрел вечно прекрасными глазами царственный мальчик Тутанхамон. С другой – грозно хмурил брови Л.Толстой, мой любимый писатель.
Родители старались, как могли, чтобы в доме был достаток. В серванте, символе советского благополучия, поблескивали тщательно перемытые граненые рюмки, пыжился чайный сервиз в красные розы. Главным украшением дома был телевизор с двумя программами, накрытый кружевной салфеткой.
По вечерам мать подолгу возилась у прожорливой печи-плиты: готовила еду из добытой в очередях провизии. Но последнюю неделю до получки ужин нам часто заменяла тюря – черный хлеб, накрошенный в молоко. А порой не было денег и на молоко, и мама крошила хлеб в подсоленную воду, заправленную постным маслом. Отец возвращался с работы поздно, уставший, измученный. Он с трудом снимал сапоги, тяжелые от грязи, молча глотал незатейливую похлебку и сразу засыпал. Работал он до изнеможения, часто без выходных – на стройках социализма всегда был аврал.
Но его тяжелый труд оплачивался плохо. Школьный костюм из колючей ткани я носил года по три: мне сразу покупали его на вырост. Ботинки, тяжелые, жесткие, натирали кровавые мозоли, но я терпел. Других не было.
Но я не замечал диссонанса между тем, что видел вокруг и что узнавал в школе на политинформациях. На них меня убеждали, что наша могучая страна процветает, Советская власть заботиться о каждом гражданине, демонстрирую всему миру образцы человеколюбия. А в капиталистических странах бедняки страдают под гнетом буржуев-эксплуататоров. Я был впечатлительным мальчиком и очень жалел несчастных бедняков в далеких странах. И радовался, что мне повезло родиться в такой хорошей стране.
И я старательно помогал своей великой Родине: собирал макулатуры и металлолом – таскал с ребятами тяжеленые железки с полей, которые были сплошь заставлены брошенной сельхозтехникой.
Детская память с завидным упорством сохраняет радостные мгновения. Вот мы собираемся в гости. Мама такая нарядная в платье с разбегающимися по подолу васильками, в беленьких туфельках, освеженных мелом. Я так горжусь ею!
А вот отец нашел время поиграть со мной в шахматы, достает тяжелую доску-коробку с грубо вырезанными фигурками – бесценное сокровище. И я аккуратно расставляю пешки, остро пахнущие лаком.
Воскресенье я проводил в маминой библиотеке. На длинных стеллажах стояли сотни книг, лежали подшивки журналов. Я забирался в дальний уголок и часами перелистывал журналы, рассматривая фотографии – искал статьи о путешествиях, о дальних странах. Я любил свою родину, но не менее страстно хотел увидеть мир.
Повзрослеть меня заставляло горе.
Отец погиб на какой-то из строек социализма, когда мне было пятнадцать лет, как ему перед арестом. Прицеп с камнями, плохо закрепленный всегда пьяными дорожными рабочими, сорвался, понесся по наклонной и ударил его сзади прицепным крюком. Перелом свода черепа.