Это было у моря

Maellon

Может, после сегодняшней сцены у Серсеи отпадет желание женить на ней Джоффа? И тогда она просто уедет домой — уже так скоро — и все вернётся на круги своя — будто ничего и не было. Мама, школа, частые созвоны с братьями и редкие — с сестрой. Сансе вдруг до боли захотелось обратно, в свою девичью комнатку со светлыми обоями и белым потолком, на который они вдвоём с Арьей прикрепляли как-то по весне мобили с колибри. У Арьи были силуэты волков — вспомнила Санса. Она сама нарисовала их на белом картоне для сестры и раскрасила так, что они стали казаться живыми. Ее колибри были изумрудные — с красной шейкой. Когда Арья уехала — она и мобили забрала с собой. Санса ничего не сказала, но в глубине души была тронута — когда зловредная младшая сестрица увидела ее волков, она только хмыкнула, без всякого намека на благодарность: «Это не волки,

это какие-то щеночки. Ты бы им бантики еще пририсовала…» Но теперь она смотрит на них там, где-то очень далеко, в мансарде трехэтажного уютного дома тети Лианны. Тетка прислала им фотографию Арьиной комнаты — маленькой, как всегда аскетичной — никаких тебе зайчиков и сердечек, только самое необходимое — и ее волки, зацепленные за настенную лампу, прямо над кроватью…

— А вот и я, мисс. Поговорил с вашей тетей. Она предлагала мне отвезти вас к ней. Но я сказал, что вы предпочли бы поехать прямо в гостиницу. Я подумал: вы же совсем промокли — ну зачем вам сейчас в гости… Но если вы хотите, я, конечно, отвезу вас в дом вашей тети.

— Нет, нет, вы чудесно все устроили!

Еще не хватало туда ехать! Там же Джоффри. И кто его знает, что он наговорил своей матери. Там Бейлиш со своими этими взглядами. И… и он, тоже, наверное, там. Не сегодня. Нет, сегодня у нее нет на это сил. Завтра. За ночь она подготовится.

— Тогда поехали, мисс. Вот, и дождь перестал. Так вы отлично дойдете. Или мне все же вас отвезти до гостиницы?

— Нет-нет, мне хочется прогуляться. Честное слово, у меня все хорошо.

— Да, мисс, похоже вам лучше. Вы согрелись?

— Да, конечно.

«Я не согрелась. Я просто смирилась с холодом. Теперь он — мой единственный любовник. Его не надо упрашивать, соблазнять, обманывать. Он приходит сам — и нежно обнимает за плечи. Дует в затылок — и тот покрывается мурашками. Он целует в пересохшие губы — и мое дыхание становится прерывистым и настолько горячим, что изо рта идет пар… Теперь я принадлежу ему».

Служащий конюшни добросил Сансу до развилки и высадил там. Она махнула ему на прощание — он просигналил ей фарами и тронул машину в сторону шоссе. Вот и ее привычная дорога. Теперь она может идти по ней одна. Должна идти по ней одна. Сегодня и не попылишь.

Первые две недели Санса мечтала, что однажды Пес заболеет — ну, или напьется — и не пойдет ее провожать. Тогда она, вместо того, чтобы сразу идти в гостиницу, дойдет до сельского магазинчика, купит себе там большой вафельный рожок с мороженым. Например, с малиновым. Или с вишневым. А потом пойдет обратно по закатной дороге и будет вдоволь пылить босыми ногами, и капать сладкими растаявшими сливками на дорогу, облизывать липкие пальцы — дорога длинная и мороженое, конечно, растает… И не надо будет заботиться о том, кто на нее как смотрит, или наоборот — не смотрит, не волноваться о своих манерах, лифчиках, майках, взглядах. Можно будет просто стать самой собой. Без условностей, без приличий.

Сансе так надоело держать себя все время в узде — неудивительно, что из этого вышла такая истерика. Она никогда не находилась так долго среди людей, в обществе которых ей приходилось носить почти все время защитный непробиваемый корсет — быть замкнутой, молчаливой, трусливой — такой, какой ее желали видеть.

С матерью тоже было непросто — но и с ней Санса никогда не чувствовала себя в таком непрерывном напряжении, даже в ужасный последний год. Это как вместо привычной речи вдруг перейти на месяц на иностранный язык, который ты вроде и знаешь, и готовишь себя к мысли, что все будет просто, спокойно и без проблем. Но на третий день ты начинаешь видеть сны на чужом языке, а к пятому перестаешь проговаривать свои самые важные мысли про себя на ночь — на чужом языке все кажется чуть-чуть фальшивым и несет в себе совершенно иной смысл — а через неделю, выйдя на балкон, вдруг понимаешь — тебе хочется зажать уши и спрыгнуть вниз — лишь бы не слышать этой чужеродной молвы.

Санса вдруг поняла, что безумно устала, проклятуще и невыносимо утомилась от этого враждебного ей языка, до такой степени, что хотелось выскочить из собственной кожи, убежать, куда глаза глядят, от всех них подальше. От всех. И от него тоже. Клиган стал частью этого кошмара — пожалуй, самой странной ее частью, но от этого не менее пугающей. Все события последних дней вдруг показались Сансе чем-то отталкивающим, даже грязным. Она сама себя замарала.

Боги,

как хорошо, что… что они не стали делать следующих шагов. Потому что тогда она бы точно не отмылась. И вопрос был совсем не в факте, не в акте, не в перейденной черте. Дело было в ее ощущении внутри — пока они стояли перед рубежом, но инстинктивно Санса поняла, что, несмотря на все, что она передумала, грань не была перейдена. Потому что, перешагнув эту самую черту, они не смогли бы уже что-то утаивать друг от друга. Он бы не смог лгать ей про этот идиотский брак, а у нее бы не получилось бы скрыть от него свои мятежные мысли, от которых ей так хотелось уйти… Свои сомнения на тему целесообразности их отношений. Свой страх перед тем, что должно случиться, и что непременно бы случилось, не пробеги между ними эта черная кошка в лице планов Серсеи Ланнистер.

Больше же всего Сансу пугали те мысли, что посетили ее в душе, пока она мылась вчера перед сном. Мысли о правдивости того, что она сказала Сандору о своих чувствах. Было мучительно больно даже на секунду задумываться об этом — допуская лишь перед самой собой, что это могло быть неправдой — минутным порывом, вызванным затопившей ее жалостью и желанием как-то его утешить после ее истерики и его исповеди. Когда эти мысли заползали в залитую кромешным сумбуром голову Сансы — она гнала их прочь, потому что страшилась, что они правдивы, и негодовала на себя за то, что усомнилась в первом своем чувстве, и ужасалась тому, что предала его и Сандора даже этой одной мыслью — и не нужно будет никаких слов — он все равно узнает. Потому что грани сотрутся. Рано или поздно, да — и что тогда она сможет предъявить? Сочувствие? Дружбу? Жалость?

Теперь весь этот клубок был не распутан — разрублен, ей же самой. Не надо было терзаться, укорять себя. Все эти мелочи уже не имели значения. Любовь, не любовь — какая разница? Все равно, что было — того уж не вернешь. Сама же это сказала — и в кои-то веки почувствовала, что права.

Беда была в другом — когда Санса на берегу кидала свои гневные обвинения, она даже в самом процессе понимала, что, несмотря на справедливость ее негодования и очевидную надобность высказаться и расставить флажки, все, что она говорила было чудовищно несправедливым, нечестным. Она била по живому и понимала — человек, что стоял там, перед ней, любит ее на самом деле — а она, осознавая это, все равно продолжала истязание, позабыв о своих спрятанных глубоко под всем этим показушным возмущением сомнениях, собственной двуличности… Одно было неизменно — как и вчера, так и сейчас все эти мысли вызывали в душе Сансы жгучий стыд и невыносимую, заставляющую почти складываться пополам боль. Хотя бы теперь ей не надо ни перед кем давать отчет — только перед самой собой.

Санса добрела до гостиницы — в сапогах хлюпало, из носа уже начинало течь. Что же ждет ее в номере? Пугала сама перспектива представить себе расклад сегодняшнего вечера. Она прошла сквозь странно молчаливые сегодня двери — «да, их же чинили», — машинально подумала Санса. Нащупала на шее ключ, что повесила сегодня с утра на цепочку.

От мысли об утренних моментах у Сансы засосало под ложечкой так, что впору было опять заплакать. Прошло. Оставь. Ты сама этого хотела. Желала этого подспудно — потому что нет ее, никакой любви. Как ночной ветерок — подул — запутался в волосах — затуманил голову горьким запахом дальних огней, усталых звезд и призрачных надежд — и полетел себе дальше. Ты проснулась и поняла, что это был лишь сон. Потому тебе понадобились доказательства. Руки на плечах, что держат так больно, на грани обморока и забытья. Зацелованные до трещин губы. Все это отвлекало от мыслей. От тех, страшных, правдивых своей горечью самопризнаний — что все ложь. Она придумала обман, и сама в него поверила. Почти до конца. Почти. И вот случай спас их обоих — так что остаётся только ликовать… Почему же она тогда не радуется?

Санса открыла дверь, напряженная, как натянутая струна. Включила свет — было еще не поздно, но из-за дождя казалось, что уже наступил вечер, и что даже ночь не за горами.

В комнате был идеальный порядок. Ее вещи были все на месте. Белые розы поменяли на чайные. Все окурки, грязные бокалы были убраны. В комнате пахло освежителем воздуха и чуть слабее — хлором из уборных.

Никаких намеков на присутствие в комнате кого-то другого. Вещи Клигана исчезли. Словно не только эти выдуманные чувства — а и сам вчерашний вечер Сансе лишь приснился. Право, а может оно так и есть?