Это было у моря

Maellon

— Не из-за меня, а из-за твоих рисуек.

— Не только. Он считал, что я тебя рисую, потому что грущу о тебе с утра до ночи. И это при том, что прошло почти два года, и у меня уже были мужчины в промежутке.

— Ах, были и еще! Приятно слышать! (Лучше бы он молчал — вот еще теперь выясняется! От мыслей о Уилласе Сандор и так приходил в молчаливое бешенство: в голову тут же лезли самые живописные картинки, от которых сводило сразу все — и плоть, и разум. А тут, оказывается, были и еще…)

— Да, блин, десятками!

Я же училась в борделе, помнишь? Принимала по пять клиентов за ночь — лишь бы познать искусство любви, которое ты не оценил… — девчонка прищурилась точно так, как она щурилась навстречу встречному ветру и уже привычно задрала подбородок. Она говорит мерзости — какого же Иного ему лезут в голову мысли о поцелуях?

— Я думаю, хватит об этом.

— Я тоже так думаю. Как и обо всем другом. Пока ты тут катался на лошадке, меня отымела половина столицы: смирись и успокойся. Ты же сам сказал — тебе до этого дела нет. Или все же есть?

К чему она это спросила? Сандор мельком взглянул на нее, но, как обычно, ничего не прочел за этим таким знакомым взором крыжовенных глаз, что за четыре года не потерял своей прозрачности, но стал для него совершенно непроницаемым. Ищет новый повод для издевок — или это что-то иное? Рисковать он не был не в силах, поэтому отвел взгляд и уставился на дорогу, где слева, за поворотом уже начали виднеться крыши конюшен.

— Никакого нет. Слушай, Пташка, давай так. Ты не стебешься над моей личной жизнью и перестаешь меня изображать быком-осеменителем всего южного округа, а я не упоминаю больше о Уилласе. Идет?

— Не идет. Нечестно, — она улыбнулась этой своей ехидной улыбочкой, — Я сокращу поле твоей деятельности до Затраханной, прости, Закатной Гавани, — лукавый взгляд в его сторону, от которого Сандора бросило в дрожь, пока он заезжал на пыльную парковку. — Ну хорошо, до побережья. И ни слова о Уилласе. Кстати, мы на месте. Но у меня одежда неправильная.

— Ничего, мы с Неведомым потерпим. Лишь бы сработало…

========== XII ==========

Берег безбрежен, время молчит

Тысячи жизней прожиты зря

Ты — как последней пламя свечи

Жжёшь мне канаты, рвешь якоря.

Пропасть длинной в единственный шаг

Непроходима — нету пути.

Кто ты — надежда, мщение, враг?

Только не стой, решайся, лети!

Мы потеряли память в веках.

Жалость бесплодна, шрамы саднят,

Старая боль, игрой в дурака

Снова мешает что-то менять.

Ход за тобой, единственный шаг

Сделаешь, не для меня, для себя.

Я -проигравши, рвусь как дурак,

К свету сквозь дебри, корни рубя

Только и живы этой игрой

Прошлое смыто новой волной

Ты мой упрямый, вечный герой

Мир создаешь, обрушив стеной

Страх и неверье. Делаешь шаг.

Крылья на волю рвутся из плеч

Выйдем в рассвет, закатом сквозь мрак

Снова учась друг друга беречь.

1.

Сандор

Они вдвоем прошли к стойлу — Сандор впереди, Пташка тащилась позади, шаркая кроссовками по утоптанной земле площадки между парковкой

и конюшней. Сандор подумал, что она всегда так делает — когда упирается и не желает куда-то идти. Скрывает за небрежностью свой страх. Когда она сосредотачивалась на цели, то словно вся подбиралась — и мысленно, и физически — становилась как стрела, уже направленная в цель. А тут — сплошное мешкообразие, словно совсем другой человек. Человек, который нравился ему еще меньше. Эту девчонку хотелось взять за плечи и хорошенько тряхнуть — чтобы волосы рассыпались по плечам, и во взгляде появилась осмысленность. Он вспомнил свое детство — как Ленор оттаскивала его от игрушек, когда была пора идти мыться, а он хихикал и обмякал у нее на руках, извиваясь от щекотки и душащего изнутри смеха. Сестра тогда возмущенно дергала его за волосы и говорила, что, похоже, каждый ее шаг в сторону ванной прибавлял ему добрый фунт веса. «Не виси на мне, как бурдюк, иди сам, дрянной мальчишка! Как ты не понимаешь — тебя тяжело нести!»

Вот и Пташка сейчас была как этот самый бурдюк, наполненный самыми неприятными вещами: страхом, неуверенностью в себе, каким-то дурацким отрицанием прошлого, что заставляло ее прятать голову в песок — как нелепые птицы с картинок детской книжки. Пташка особенно громко чиркнула кроссовкой по неровности, что попалась ей на пути, оступилась и выругалась. Сандор, не оборачиваясь, прошипел:

— Блин, Пташка, ты решила побыстрее сносить эти свои беленькие спортивные тапки, за которые, небось, отдала не меньше сотни? Какого Иного ты так шаркаешь? Ноги уже не идут?

— Не ноги, а дорога неровная. И потом, мне нравится пылить.

— Тогда я пойду к Неведомому, а ты и дальше развлекайся — пока дырку на подошвах не протрешь!

— Тебе-то что? Мои кроссовки!

— Ага. Кроссовки твои. А время мое — а оно стоит денег!

— Ты уже нашел себе новых клиентов на свою кошмарную терапию? Теперь переквалифицируешься из винодела в мозгоправа? — злобно огрызнулась Пташка, ускоряя шаг, — Ну да, скорее клиенток. И про эвфемизм все знаешь, и словари читаешь, новоявленный профессор!

— Не нужны мне никакие клиентки! Мне и тебя на всю оставшуюся жизнь хватит!

Только секунду спустя до него дошло, что он сейчас сказал. Пташка кинула на него быстрый взгляд, и — боги — он был готов поклясться, что она покраснела — так же, как это случалось много лет назад, когда была еще цыпленком-несмышленышем. Даже уши под рыжими вихрами стали цвета спелой клубники. Она недовольно потрясла головой и, завесившись волнистыми прядями, проскользнула вперед, так, что он уже не мог видеть ее лица. Сандор, смущенный и недоумевающий, потащился за ней, глядя, как она расправляет плечи, отчего завитки ее свободно на сей раз распущенных волос шевелятся от лёгкого морского ветерка, словно живые.

Все шло не так, как он надеялся. Сандор сам вывел коня из стойла, в который раз с досадой отмечая, что Неведомый явно сдал — уже не так радуется прогулке и вообще, казалось, предпочел бы остаться возле кормушки. Время не щадило никого — кроме Пташки, неожиданно робко топтавшейся у входа в ожидании встречи с очередным призраком из прошлого. Она, казалось, была рада встрече с Неведомым, да и сам вороной дал себя погладить: странным образом узнал ее. Пташка без особых споров дала себя подсадить, вцепилась в поводья, как в спасательный круг и даже умудрилась сама тронуть коня без понукания со стороны Сандора. А вот дальше, когда дело дошло до выезда с конюшен, заартачилась, зажмурилась и уткнулась Неведомому в гриву. Ну, куда так ехать?