Это было только вчера...
Шрифт:
— Девушка, алло! Алло, вы слышите?
Аппарат потрещал-потрещал, умолк. Издалека, нарастая, приближался монотонный вой сирены. Выбежал заспанный Игорь:
— Что с папой (он слышал тревогу, но спросил не о ней, а об отце).
— Не дозвонюсь никак. Видимо, переводят больных в бомбоубежище. Бери-ка рюкзак и тоже вниз.
— Не пойду.
Игорь уселся на полу, поджав под себя ноги. Во всей его фигуре, от поджатых ног до узких плеч, было такое знакомое ей Модестово упрямство, что она поняла: спорить бесполезно.
Из госпиталя на ее настойчивые звонки наконец ответили.
— Как
Игорь стоял рядом, вытянувшись, чтобы лучше слышать. Губы его дрожали.
— Ну, младший Сущенко, разрешите поздравить вас. — Она протянула мальчику руку.
Не будь здесь Игоря, Юлия Андреевна поревела бы от радости, как ревут все женщины, облегчая душу, но рядом стоял сын Модеста, удивительно напоминавший отца, и она держалась.
В палату она входила, придерживая рукой наброшенный на плечи халат.
— Здравствуй, старший Сущенко, — поздоровалась она и принялась поскорее выставлять из корзинки свертки. Ей было трудно смотреть на него, еще труднее — разговаривать. Как всегда, на помощь пришел сам Модест:
— В этом доме пьют воду?
— Только по субботам, — отозвалась она, подавая ему стакан.
Он жадно пил, словно не видел воды много дней.
— Игорь пришел?
— Да. Мы бросили жребий, кто поднимется к тебе первым.
— Что на фронтах?
Ей не хотелось его расстраивать.
— Политинформации — по понедельникам. Ты кисель любишь? Клюквенный. Вот яблоки. Что принести еще?
— Газет.
— Будь по-твоему. Получишь газеты.
Помолчали.
— Тебе не трудно было с Игорем?
— Нисколько.
Он взял ее руку в свою:
— Все эти дни ты у нас ночевала?
— Да.
— Теперь уйдешь?
— Погляжу на твое поведение.
— Чтобы ты не уходила, оно должно быть плохим или хорошим?
Она погрозила пальцем:
— Хитрец!
Он попытался сесть. Она подложила под его спину подушку, почувствовала, какими чужими сделались от его взгляда собственные руки.
— Юленька!
Она испуганно оглянулась, будто ее могло тревожить, слушают ли их.
— Оставайся у меня, Юленька! Я буду тебе хорошим мужем.
Юлия Андреевна растерянно развела руками, произнесла первое, что пришло в голову:
— Проверю.
Он не спал. Почему медлит военкомат? Давно можно бы рассмотреть его заявление. Опять звонить райвоенкому? Похоже, на того «нажимает» старший майор Зимин: не торопись, дескать, брать Сущенко. Майор не плохой начальник милиции, но он плохо знает своего подчиненного. Решение уйти на фронт у него бесповоротно.
Как себя чувствуют украинские подростки-беженцы? Весь день устраивал их в семьи, в общежития, на работы. В короткий срок ребята лишились и родителей и крова. Модеста Аверьяновича преследовала их растерянность, беззащитность. Он поручил Аркадию Обояну усиленно за ними наблюдать. Как бы не попали под дурное влияние, не оступились.
Мальчишки, мальчишки! Трудно вам будет без отцов. Суровых, требовательных и добрых. А без матерей? Кто
В горле запершило.
Стоило ему подумать о жене, как горло схватывала сухость. Он скосил глаза на спящую Юльку. Завтра месяц, как она перешла к нему и осталась, найдя здесь свое счастье. Юльку невозможно было узнать. Счастье изменило ее походку, прическу, голос, черты лица. Словно к топорно выполненной скульптуре прикоснулась рука истинного художника, и скульптура ожила, сделалась притягательной даже для неискушенного глаза. Говорят, поздняя красота недолговечна. Он готов на все, только бы чудесная Юлькина душа как можно дольше жила в покое. Но себе лгать он не мог: Юлька не заменила Маргариту, не тревожила, не волновала его, как та.
— Опять не спишь?
Он понял, что Юлька тоже давно проснулась и настороженно следит за ним.
— Модя, надо же хоть чуть поспать. Впереди много бессонниц.
Она тронула рукой его шею, нащупала пальцами губы, замерла в ожидании. Мир сотрясала война, где-то в этот час гибли отцы семейств, юные, не узнавшие жизни парни, сдавались населенные пункты, города, а она, Юлька Иванова, лежала в ожидании своего, поздно доставшегося ей счастья, и было оно превыше всего на свете, потому что любовь всегда эгоистична, требовательна, нетерпелива. Он повернулся на бок, прижал к себе ее горячее, ждущее тело, поцеловал приоткрытые губы и, как бы извиняясь, сказал:
— Игорь, наверное, не спит.
Он оделся, прошел в комнату сына.
Игорь, набегавшийся за день, крепко спал. Ему ничего не снилось, дыхание его было ровным. Загар изменил лицо, лишил его привычной детскости. Модест Аверьянович прикрыл ноги сына простыней, опять с горечью спросил себя: правильно ли он сделал, что увез сына от матери? Юлька превосходно к Игорю относится, но она много работает, а бывать у старика Иванова мальчишка почему-то не хочет. Для него война — «ух, ты ж!», это стрельба и налеты, это вершина романтики, он не признает бомбоубежищ, во время тревоги его не уговоришь опуститься в подвал, стоит, задрав голову, и тянет к кружащим «мессерам» свой кулак. Что тебя ждет, сын? Как и чем оградить тебя от надвигающихся ужасов? Лучше бы ты был с матерью. Лучше с матерью…
Игорь открыл глаза:
— Папа, ты уже на работу?
— Да, сын, скоро.
— Уй, а мне надо к Лешке Уварову. Нам пионервожатая дело поручила. Как я забыл?
Он быстро пересек двор и скрылся в подъезде, где жил Лешка Уваров.
В передней звякнул звонок. Звякнул и захлебнулся. Модест Аверьянович и Юлия Андреевна одновременно вышли.
— Кто в такую рань?
Оба, словно предчувствуя неладное, пошли открывать. Оба, открыв, испуганно переглянулись. На пороге стояла Маргарита. Она была в пестром открытом платье, ее светлые волосы, беспорядочно сколотые шпильками, грозились вот-вот рассыпаться, в одной руке она держала чемодан, другую протянула к открывшим ей людям, словно прося их не захлопывать дверь, впустить ее и выслушать.