Это было только вчера...

Костоглодова Мария Наумовна

Вовсю горели лампы люстры (ради Модеста старик Иванов зажег все пять!), в форточку лилась приятная свежесть — весна заявляла о себе, несмотря на нерастаявший снег. Журчал, успокаивал красивый низкий голос.

— Василий Швидко, — говорила Катя, — это живой герой из сказки. Рост — сто восемьдесят сантиметров. Вьющаяся светлая борода, вьющиеся рыжие волосы. Что отличает ремесленника от творца? Ремесленник заставляет себя работать, творец не может не работать. Василий даже не творец, он — одержимый. Его интересует одна океанология, ничего больше. Он способен замучить разговорами о рельефах и грунтах морского

дна, о физических и химических свойствах морской воды, о процессах взаимодействия океанов и атмосферы, о конфигурации Мирового океана. Не все выдерживают.

Может, он потому и женился на ней, что она выдержала? Он ее заразил. Она стала таким же маньяком: слушала ли музыку, ходила ли по картинной галерее — над всем у нее звучала единственная симфония — рев океана. Но с годами это начало утомлять. Захотелось походить по земле, подышать обычным земным воздухом, послушать самые обыкновенные слова: «Подорожала картошка», «Правда, красивый крепдешин?», «Неужели можно варить варенье из дыни?».

Длительная командировка мужа в Арктический институт, оттуда — в английский Национальный океанографический позволила ей ощутить под ногами желаемую землю. И вот она в родном городе, у матери, перед которой до гроба виновата. Если муж примет приглашение участвовать в Вудс-Холпской океанографической конференции и отправится в Соединенные Штаты, она пробудет здесь подольше.

Швидко перестала помешивать кофе, взглянула на Модеста Аверьяновича:

— Сказать вам, чем ублажал меня Василий в последний вечер перед долгой разлукой? Примерно в третий или в четвертый раз пересказывал историю русских экспедиций на судах «Надежда» и «Нева», о знаменитой экспедиции англичан на «Челенджере».

Ее лицо смеялось. В ее глазах сейчас не было ни тени усталости — одна веселость, одно удивление, что ей, не кому-то другому, а ей, достался в мужья этот богатырь, любящий Океан больше жизни.

«Распелась!» — с предубеждением думала Дина. Ей прочно передалась неприязнь бабушки.

— Катрин! Подлить горяченького? — спросил Андрей Хрисанфович.

— Спасибо. Не хочу.

Она залпом выпила остывший кофе, поднялась:

— Мать, наверное, пришла.

— Как она тебе показалась? — спросила Модеста после ухода Кати Юлия Андреевна.

— Симпатичная воспитанная женщина, — ответил Сущенко.

Дина атаковала Модеста взглядом, стараясь понять, в самом ли деле он так думает о Швидко. Если он думает о ней так в самом деле, то кто прав — он или бабушка? Бабушка утверждает, что у нее «чутье не дрянь».

— Самое трудное, — говорил между тем Сущенко, — поверить в человека, однажды оступившегося. Поверишь — он весь как на ладони. Не поверишь — замкнется.

Сущенко говорил как бы специально для Дины, как бы желая помочь ей разобраться в нынешней Швидко, не имевшей ничего общего со стриженой Катькой из бабушкиного рассказа.

«Выходит, — подумала Дина, — прошлое можно перечеркнуть?»

Она собиралась спросить об этом Модеста Аверьяновича, но, заметив устремленный на него взгляд Юлии Андреевны, поднялась. Везет ей! Вечно спотыкается о чужие говорящие взгляды.

— Спокойной ночи!

Ее догнали слова Модеста Аверьяновича:

— Не вспомню, Юля, что мне нужно было тебе сказать.

Вспомнил

он на следующий день и немедленно позвонил.

— Алю!

Так отзывалась только Юлия. Он дождался, пока она снова повторила: «Алю!»

— Здравствуй, Юленька! Еще вчера хотел выяснить: ты простила мою недисциплинированность? Я о театре. Понимаешь, не успел предупредить, что выезжаю в Краснодар. Небось, ждала до последнего звонка? Чувствую себя беспросветным кретином.

Ее голос, приглушенный расстоянием, раздробленный треском аппарата, звучал спокойно.

— Помнится, Модест, ты и Виктор терпеть не могли оправдываться.

— Мы и сейчас не терпим. Но просить помилования — не значит оправдываться.

— Помилование даруется.

— Благодарно склоняю голову. Никаких новостей?

— Никаких.

— А мне хочется поделиться с тобой успехами Игоря. Придешь?

Трубка молчала.

— Алло! Юленька! Ты нужна мне. Алло, ты слышишь?

— Да, слышу. Я думаю.

— О чем?

— Могу ли прийти.

Он сам удивился тому, как горячо попросил:

— Пожалуйста, приди.

— Я поздно освобожусь.

— Для тебя двери открыты в любое время дня и ночи.

— Спасибо.

«Спасибо» едва прошелестело, хотя, вбирая его, трубка перестала оглушать разрядами. Модест Аверьянович сидел, захватив пятерней подбородок, прогнувшись, словно спина ныла у него после тяжелой физической работы.

Как выглядят со стороны его притязания? Да он попросту сукин сын: рождает в Юлии надежду. Разве он решил уже?.. Нет и нет. Юлька ему нужна как добрый товарищ, и только. Он не хочет большего. А она? Она хочет. Живет надеждой. Как же он смеет из-за того, что ему хорошо с ней, калечить ее? Все! Никаких больше звонков. Никаких приглашений. Работа — Игорь. Игорь — работа. Таков отныне круг его интересов. Сегодняшний ее приход последний. Пос-ледний. Решено. Выдержит? Выдержит.

Модест Аверьянович взялся разбирать почту. Письмо от Маруси Золотовой. Ну, ну, что ты нам пишешь, верная Пенелопа? Пришлось из-за нее ругнуться кое с кем. Не позволяли «командировать» к мужу. Не понимали, что месяц ее общения с Золотовым сократит на годы его пребывание в лагере.

«Ой, Модест Аверьянович, — восторженно пишет она. — Вы бы повидали моего Славку! Покрасивел. Я говорю ему: пока вы да Юлия Андреевна живы, ничего нам не страшно».

Ничего? Нет, еще будут испытания. Жизнь на них щедра. Но человеку окрепшему легче с ними справиться. Стал ли крепче Славка? Да, стал. Он ведет себя образцово (так сообщает о нем на каждый запрос начальник лагеря), и если подольше не выпускать Славку из-под контроля…

Еще письмо.

«Здравствуй, Модест!»

Сердце рванулось из груди.

Т-так! Решилась ты, Маргарита, на авантюру? Уже не домой пишешь, а на службу? Чужой рукой выводишь адрес на конверте, чтобы вскрыл я его, не уничтожил непрочитанным? Ошибаешься.

Разорванное письмо полетело в корзину.

5

Дина возвращалась из школы. Стояла весна — любимое ею время года. Слабый ветер едва касался лица, из почек вот-вот выстрелят бледно-зеленые листья, пробивается из земли трава, воздух прозрачен, птицы щебечут. Хорошо!