Это было только вчера...

Костоглодова Мария Наумовна

— Ты свои стихи почитай. Она пишет, — пояснил он отцу.

Лялька не стала ломаться. Стихи, которые она читала, не были известны Дине.

Как в лесу, заплуталась в ресницах я темных, Не могу оторваться от них. Ты серьезный, простой, Ты, представь, даже скромный Поселился в мечтаньях моих.

Надо было совсем рехнуться, чтобы в семье, куда они пришли «выправлять»

сына, читать такие стихи! Но Лялька не была бы Лялькой, если бы она чего-нибудь не выкинула. Дина стала решительно прощаться.

Очутившись на улице, она обрушилась на подругу:

— Ты что разошлась?

— Чудик! — Лялька вздохнула, как после тяжелой работы! — Ну, ушли бы мы, когда зажегся свет. Знаешь, что отец сделал бы Мишке? В нашу задачу, кажется, не входило «телесное наказание»?

Они выбрались из переулка на центральную улицу. В воскресные вечера по ней лучше не ходить. Плотной стеной, наступая друг другу на пятки, движется людской поток. Шаркают по асфальту подошвы, гудят голоса. Кто-то непременно толкнет тебя в бок или в спину и не извинится. Кто-то шепнет над ухом двусмысленность, а оглянешься — не найдешь грубияна. Смотрят на тебя вежливые глаза трех-четырех парней, лица серьезные — попробуй придерись.

— Дина, что такое — оклохома?

— Не знаю.

— Мишке здорово подходит это прозвище. О-кло-хо-ма! — Лялька рассмеялась.

— Когда ты написала стихотворение, которое читала у Бугаевых?

Лялька отшвырнула на дорогу попавшийся под ноги непогашенный окурок:

— Экспромт, Динка, экспромт!

4

Дина задержалась на занятиях по немецкому языку. Света на лестнице и в коридорах не было, и она едва не закричала, наступив на что-то мягкое.

— Кто здесь?! — скатившись со ступенек, громко спросила она.

В ответ раздалось знакомое бормотание. Алексевна!

— Вы чего здесь? — затормошила ее Дина. — Комнаты у вас нет? Поднимайтесь. Поднимайтесь, говорю.

Ей стоило невероятных усилий втащить Корягу в ее каморку. Прочные запахи кислоты и плесени ударили в нос. Долго не находился выключатель.

— Ой, что с вами? — охнула Дина, когда вспыхнула слабая лампочка под потолком. Лицо и платье Алексевны были перепачканы грязью, изо рта тонкой струйкой текла кровь. Она не была пьяна. Она была в беспамятстве.

— Ба, иди сюда, скорее! — крикнула Дина.

Вместе с бабушкой они сняли с Алексевны грязные лохмотья, вымыли ее, уложили на принесенную Диной чистую простыню. «Скорую помощь» вызвал Борька. Укол не привел Алексевну в сознание. Ее увезли.

Бабушка печально качнула белой головой:

— Лихо достаешь золотниками, а выходит оно из тебя пудами. Ужинай иди.

Дина не могла ужинать. Неужели Коряга умрет? Отчего она стала пить? Ясно, не от радости.

— Ба! Почему она такая?

— Бездомная? — откликнулась бабушка, охарактеризовав этим словом как раз то, что подумала Дина: «Одинокая». — Детей у нее было, что на елке игольев. Не то девятеро, не то весь десяток. Чем ни занималась, чтоб свой выводок вытянуть. И стирала на людей,

и в прислугах маялась. В церкви за старцами не поешь, а она дома за детьми. Муж-то помер. Стоял при зерне охранником, его бандюги и забили. Жила Лексевна одной надеждою: поднимет старшого — полегчает. Подняла! А он простыл и угас. За ним вскоре меньшая дочка последовала. И пошло! Как мор какой на семью или дурной глаз. Осталась у нее изо всех одна Катька. Вроде выбирал бог, выбирал: себе получше, матери похуже. Не Катька, а три беса в едином облике. Через ту Катьку она и запила. — Бабушка надолго замолчала. Дина и Борька терпеливо ждали продолжения. — Испокон веку известно: калеки не родятся, а робятся. Катька, видно, родилась калекой. Мать на все концы себя рвет, а она дома сидьмя сидит. Ни на что ей учение, ни на что работа. Кончилось тем, что обворовала она мать да подалась из города, Лексевне б заявить на нее, так как заявишь? Дочка родная!

Через какое-то время объявилась Катька. Штаны на ей, как на старом деду, мотня до самых колен, косы обрезаны. Страмота! Потребовала от матери: «Давай денег!» В городе волнение: белые красных потеснили. Люди бегут, прячутся. Ушла из дома и Лексевна. Скиталицей сделалась из-за дочки-то. Как отступила Катька с белыми, она вернулась. За ум было взялась, в дворники определилась. Да на леченом коне долго не удержишься! Опять запила. На нее все рукой и махнули. Нанялась она в поденные. Кому постирает, кому стены выбелит.

Ночью Дине снилась Корягина дочь — лохматая, в широких до колен штанах. Затемно поднявшись, Дина неслышно выскользнула из комнаты, помчалась в больницу. Алексевна пришла в себя, Дине разрешили ненадолго пройти к ней. Затравленно-обиженные глянули на нее глаза. Дина чуть не заревела. Она принялась нашептывать больной приветы от соседей, от тех, кто ей путевого «здравствуйте» вовек не сказал, бодрым тоном выспрашивала, чего вкусненького ей принести. Алексевна молчала. Неожиданно пожаловалась:

— Ить я разговаривала с нею вежливо, на прислащенном голосе. Зачем она меня так?

«Бредит!» — подумала Дина. Вслух она произнесла:

— С кем, Алексевна, разговаривали?

— С секретаршей. Такая девчоночка молоденькая. Могла б уважить. А она в крик: «Убирайся! Председатель пьяниц не принимает». Кабы б я пьяная была, не обидно. Так росинки маковой во рту не держала. Ить сама себе я спротивилась. Работы хотела попросить я, Динка. Работы. А она на меня: «Убирайся!»

Нет, это не бред.

— Выздоравливайте. Найдем вам работу.

— Не! Укатали сивку крутые горки.

Своими присказками Алексевна напоминала бабушку.

— Не выдумывайте, — запротестовала Дина. — Врач сказал, вы скоро подниметесь. У вас ничего страшного.

Она не видела врача, презирала вранье, но сейчас обман ей казался необходимым.

Алексевна вздохнула:

— Тебя ить доброта твоя, Динка, растопит. Ты глуши свою доброту, как сорняк. Доброму худо живется, я знаю. О-ох, головушка!

Дина положила руку на горячий лоб Алексевны и сидела так до тех пор, пока сестра не напомнила ей, что пора уходить.