Этнограф Иосиф
Шрифт:
…в окружении землемеров и архитекторов,
а также прессы и казнокрадов-сподвижников, забью символический колышек, взмахну величественно рукой:
– Здесь у нас будет Невская першпектива.
– А здесь, в Летнем саду, поставим на постаменты древнегреческие статуэтки, эстетически безупречных женщин, желательно с обнажённой грудью, – словом, богинь.
– Тут построим гостиницу. С ресторацией и номерами. У входа пускай присутствуют дамы, имеющие славу доступных. Но чтобы не дорого, смотри у меня, – пальцем грожу губернатору.
Тот
– Как град назовём, господин писатель? Может, Санкт-Андреасбург?
– Отлично придумано, – похвалил. – Жаль, что имя громоздкое, после пятого тоста не выговоришь.
– Как же тогда?
– Нью-Питер.
Эгей-го, тащите шампанское вёдрами, обмоем наречение града.
И порадуемся искренне за Иосифа, – в третьей столице Нью-Питере ему посчастливилось жить.
…жизнь в третьей столице текла заведенным порядком вещей: лето следовало за весной, осень сменялась зимой, то есть всё шло своим чередом, и не было такого, чтобы вдруг вспыхивал май цветением среди января и вьюги не пели своих песен в июле.
Населяли мегаполис добрые, красивые, отзывчивые люди, никто из них не стрелял из рогаток по стёклам, ни один Ленин здесь не был убит.
Словом, хороший город, – не чета Москве и Козельску.
Глава 6
Жизнь в третьей столице шла заведенным чередом: в Летнем саду вечерело.
На востоке лежала варварская мгла, солнце валилось с ног, горели к западу горизонты.
– Пора по домам, – поняли вдруг сидевшие на скамеечке Носов и Курицын, сердечно простились друзья и разошлись.
По Гоголевскому бульвару текла толпа, будто где-то открыли шаровый кран, а из водопроводных труб полилась не хлорированная в соответствии с санитарными нормами жидкость, а хлынул людской поток: шляпки, кашкеты, банданы, бейсболки, – это если смотреть по верхам. Сарафаны, блузы, футболки с портретами Че Гевары, – если глядеть чуть ниже. И, наконец, джинсы и шорты – зрелище для мужчины не интересное, – и юбки по моде этого лета, в облипку обтягивающие ягодицы, – туда и пялились все, туда и пялился Носов. И таки да, там было на что поглазеть: Рая и Клавдия вершили впечатляющий променад.
Взгляды всех игнорировали красавицы, но пламенные взоры писателя не оставили без внимания, – обернулись и воскликнули радостно:
– Ба, кого мы видим!
Видели они неистощимого выдумщика и фантазёра, искромётного шутника, милейшего человека, старинного своего приятеля Носова.
– Откуда идёте, дамы? – спросил Сергей Анатольевич.
– С работы, – ответили девушки.
– Куда направляетесь?
– На заработки.
Рая и Клавдия работали в краеведческом музее искусствоведами, а зарабатывали, танцуя стриптиз в ресторане «Африка».
На них ходили.
Их шоу пользовалось неизменным успехом.
Бывало,
– Отчего люди не летают как птицы?
и многие в зале порывались ответить им на этот вопрос, и волновался кабак, и владела публикой ажитация.
Лишь литератор Курицын феноменально спокойный сидел в уголке, не делал резких движений, пил в одиночку горькую, твердил, как заезженная пластинка:
– Мне не пишется, мне не пишется, мне не пишется.
Переглянутся тогда подружки, эротично раскачиваясь на пилонах:
– Обожаю Курицына, – сообщает Рая.
– Люблю его, – информирует Клавдия.
И соскакивают стриптизёрки с шеста, бегут в гримёрку и наряжаются в разного рода вещички. Будто королевны становятся девушки: неотразимо хороши. И подсаживаются они к литератору, и звонко смеются, и пьют с ним вино, и вскоре забывает Курицын, что ему не пишется, забывает, что он Курицын, забывает всё на свете, напрочь выветривается из него наносное: он младенчески чист, он беспомощно улыбается, он забавно агукает и струйка слюны появляется в уголке рта.
– Милый, любимый наш Курицын опять напился, – констатируют девушки факт, подхватывают под руки литератора и ведут домой: Рая к себе, на кровать в спаленку; Клавдия к себе, в зал на диван.
А квартиру одну на двоих снимают подружки, парадиз у них поелику.
Про парадиз – Цветикова выражение, любит Алексей заковыристые обороты, направо и налево сорит фигурами речи, так и норовит щегольнуть словцом.
Цветиков поэт; поэт, какого ещё не было…
Громогласный трибун был, рыжеволосый задира, озорной хулиган и гуляка тоже. В бакенбардах и с ментиком замечены стихотворцы, и со всяким фасоном бород…
Но такого, как Лёша, – толстого и румяного – история ещё не знала.
Вот и он, кстати, идёт и бормочет себе под нос:
– Полярная, Полярная, Полярная…
(авторская реминисценция на строчки Иннокентия Анненского «Среди миров, в мерцании светил одной Звезды я повторяю имя…»)
– Привет, Лёха, – кричат ему Носов, Рая и Клавдия.
– Здравствуйте, здравствуйте, друзья, – радуется встрече Цветиков, и энергично жмёт руку писателю, и целует дам в любезно подставленные щёчки.
– Quo vadis, Алексей Дмитриевич? – интересуется у приятеля Носов, ненавязчиво демонстрируя ширь познаний и академическую образованность.
– На канал Грибоедова, – отвечает Цветиков, намекая при этом, что и сам он не лыком шит, латынью в тупик не поставишь. – Буду любоваться, как бурлят меж гранитов пенные воды, хочу набраться лирического настроения.
– Отличный план, – не мог не согласиться энциклопедист Носов. – Дело к вечеру, самое время набраться. Только откуда в канале бурление? Там затхлый запах и квакают жабы, не будь с нами дам, я выразился бы, куда решительнее.