Этна
Шрифт:
Я размышляю: рассказать, что ли, датчанам, как однажды Альфредо, сморщив нос, поведал мне, будучи в особо саркастическом настроении, большой секрет (известный всей Италии):
— Инчиза, дорогой Серджио, любит не вино. Он любит лошадей, у него знаменитое конское хозяйство. И порода знаменитая — этрусская, что, конечно, его частично оправдывает. И если бы он так любил свою великую «Сассикайю», как какую-нибудь лошадь… Зато сын его при виде лошади — даже не буду продолжать.
Ну, а я не буду об этом рассказывать. Не датское
Мы в лесу, среди дубов с жесткой, мелкой, на вид вечнозеленой и почти колючей листвой, на мысли о бане и вениках она не наводит. А вот дальше — местная гордость и реликт.
Под ногами — каштаны, не конские, а съедобные мохнатики, желтые, похожи на теннисные мячи, обросшие длинной шерстью. А тут еще и грибы, причем вполне вкусные. Их много, потому что людей — никого.
— Посмотрите — лиса! — указывает Доминик всем нам цепочку на вид собачьих следов на черной пыли. И откровенно радуется.
Ну, ладно еще, что возвращение зайцев в Бургундию — событие, потому что зайцы — знак того, что удобренческая химия, от которой там отказались после войны, рассосалась, земля оживает. А тут-то чего веселиться — в наших местах никакой химии не было никогда.
И в этот момент я вижу под очередным каштаном смятые картонные гильзы, и у меня начинает формироваться мысль. Да еще какая отчетливая.
— Джоззи, — говорю я тихонько. — Мне нужна помощь.
Она может сколько угодно изображать скандальную дрянь, но я знаю, как она реагирует на слово «помощь». Молча и быстро. Она всё мгновенно поняла, да, в конце концов, мы все тут друг другу помогаем. Я только что взял на себя ее датчан, с которыми она серьезного разговора поддержать бы не смогла, она тем временем развлекала моих бразильянок — мы одна семья.
И Джоззи умело захватывает в руки всю компанию гостей, позволяя мне отстать на несколько шагов, идя рядом с Домиником.
Кто-то когда-то заметил, что если бы не его очки и мой конский хвостик, мы были бы очень похожи. Длинные, с лицами… не темными, но с какой-то особой кожей, то ли чуть припорошенной пылью, то ли… Лица людей, живущих на свежем воздухе. И походка тех, кто привык перемещаться по неровной поверхности на дальние расстояния. «Как два волка», — сказали о нас.
— Доминик, ты ведь читаешь следы, — начал я. — А в последние дня три-четыре тут не проезжал мотоцикл? Вот прямо в лесу?
— Да, — очень удивился он. — И именно здесь. Да вот он, след, его тут некому, кроме нас, затаптывать. А потом они пошли на тот пригорок, под каштан…
Он отвел меня на пару шагов от тропы, кинув взгляд на веселящуюся компанию впереди.
Они? Их было двое?
Здесь, под каштаном, была мягкая трава, и…
— М-да, — мрачно сказал Доминик. Наклонился и — человек напрочь лишен брезгливости — подобрал квадратик фольги, свидетельствовавший о том, чем на этой мягкой травке недавно занимались. Сунул в карман.
— Если
— Окурки? — удивился он. — Это экологически дружественная штука. Резаные ферментированные листья. Бумага, а она растительного происхождения. И даже табачная смола — натуральный продукт. Лес его переработает. А вот эта фольга, или хуже того — резина… Под ними ведь не вырастет ни одна травинка этак с пятьсот лет. Страшная штука.
Резину он, к счастью, на ложе любви не обнаружил.
Я на секунду остановился, бросив взгляд назад и вниз.
Ну, конечно же. Тропа, по которой мы шагаем, плавно, но уверенно идет под уклон. А там, чуть пониже, сбоку от нее начинается каменная стена виноградника. Чуть левее стоянка, где отдыхает наш автобус, но зачем бы мотоциклисту на нее заезжать. Если мои предположения правильны, ему было не до того. Он торопился.
А еще ниже пешеходная тропа переходит в настоящую грунтовую дорогу. Которая огорожена и справа, и слева. Уже двумя каменными стенами наших виноградников.
Получается, что мотоциклисту тут просто некуда деваться — он попадает в этакую трубу и несется по ней под уклон. Если не тормозить, то всё быстрее и быстрее, и куда?
А вот как раз туда. Туда, где эта дорога-труба выводит его…
К асфальту на пригорке. У трех сосен.
Ну, и теперь самое главное.
— Доминик, — сказал я, — а вот там еще валялись гильзы… Картон, я понимаю, экологически дружелюбен… А кто это тут развлекался с ружьями? Кого стрелял?
— Ну, кабаны же, — пожал плечами он. — А всех браконьеров не отловить. Да и кабанов в это время года тут туча.
И картина происшествия стала предельно ясной.
Впрочем, я все-таки уточнял детали — пока наши гости нас не спугнули и не отвлекли.
— Что они тут делали, эти кабаны?
— Как это что — посмотри вокруг, одни каштаны и желуди. Они тут у себя, эти кабаны. В столовой.
— А если, допустим, в этой столовой оказывается человек?..
— О-о-о, — посуровел Доминик. — Большая компания, как у нас, это не страшно. А если один человек или двое — бывает всякое. Если шарахнуть из ружья, то кабаны этот разговор понимают. Но лучше с ними не спорить. Особенно во время еды. Да, не забыть нашим гостям сказать, что у нас тут и дикие лошади есть.
— Сбежали от крестьян и одичали?
Дело раскрыто, дорогой сыщик Рокотофф. Итак, парочка. Устроившаяся под каштаном, рядом прислонился мотоцикл. И тут — кабаны. И вот мотоцикл летит без удержу вниз в этом как бы коридоре, ни вправо ему, ни влево, а какой-нибудь бешеный кабан еще метров двадцать мог за ним с хрюканьем гнаться. И летит этот мотоцикл как раз туда, где, по словам наших (с которыми я тогда беседовал, стоя у арки), кто-то вылетел из-за поворота на дорогу, под носом у двух «кадиллаков», так, будто за ним…