Эти спутанные узы

Райан Лекси

Я бросаю на стойку мешочек с монетами. Мои старые воровские привычки сослужили мне хорошую службу. Это золото фейри мне любезно предоставил пьяный орк, которого я повстречала в таверне в часе езды к западу отсюда. Изначально я планировала переночевать там. Орк заметил, что я направляюсь в туалет, и решил, что меня можно зажать там и облапать. Я была измотана, но все же мне хватило сил, чтобы окутать его такой глубокой темнотой, что он плакал, как ребенок, умоляя его отпустить.

Трактирщица открывает мешочек и заглядывает внутрь – и ее измученные глаза на мгновенье

вспыхивают. Ее губы кривятся в торжествующей усмешке, а выражение лица меняется.

– Этого хватит, – говорит она, кладя ключ на стойку. – Второй этаж, последняя дверь слева. Я попрошу горничную принести тебе воды помыться.

Я ничего не знаю о деньгах фейри – сколько они стоят, что можно купить на одну из сверкающих золотых монет, – но я явно передала ей внушительную сумму, а она явно пытается меня обдурить. Я поднимаю бровь.

– Еще мне будет нужен ужин.

Она быстро кивает.

– Конечно.

Слишком просто.

– И какая-нибудь одежда. Брюки и рубашка. Ни в коем случае не платье.

Она задумчиво кривит подернутые морщинами губы.

– Я не продаю одежду, а магазин портного ночью закрыт.

Под моим тяжелым взглядом она вздыхает.

– Но… – она оглядывает меня. – Наверное, тебе подойдет что-нибудь из моих вещей. Я подошью их.

Я киваю в знак благодарности и сажусь на табурет. Мои ноги так трясутся, что я сомневаюсь, что смогу простоять ещё хотя бы мгновение.

– Я поем здесь.

Трактирщица убирает мешочек и грубо кричит маленькому ребенку, чтобы он принес мне ужин. Он убегает, опустив голову. Когда она снова переводит на меня свои холодные глаза, то смотрит оценивающе.

– Откуда ты? – спрашивает она.

Я смеюсь, но я так устала, что больше кажется, что кряхчу.

– Вы этого места не знаете.

Она поднимает бровь.

– Я знаю большую часть мест. Во время войны мне довелось пожить даже во дворе теней.

Я просто пожимаю плечами. Она слишком сильно хочет получить эти монеты и не будет настаивать на ответе.

– Да так, там нет ничего особенного.

Она принюхивается, и я задаюсь вопросом, что она чувствует. Я все еще пахну как человек, несмотря на то что стала фейри? Чувствует ли она, что от меня пахнет дворцом? Органы чувств работают безупречно, но за те короткие часы, что я провела в этом трансформированном теле, я обнаружила, что обостренное восприятие каждого звука, образа и запаха меня отвлекает. Все это слишком ошеломляет, чтобы приносить хоть какую-то пользу.

Ребенок бесшумно возвращается в комнату. Трактирщица берет у него миску с тушеным мясом и тарелку с хлебом и ставит их передо мной.

– Пока ты не доставляешь мне неприятностей, мне ничего не нужно знать. Иногда так даже лучше. – Она наклоняет голову, чтобы поймать мой взгляд. – Понимаешь?

Я замираю, почти поднеся ко рту первую ложку тушеного мяса. Что, по ее мнению, она знает обо мне?

– Конечно.

Она резко кивает, затем идет вдоль стойки, чтобы помочь другому клиенту.

Я с трудом могу сидеть, но заставляю себя есть тушёное мясо. Даже с учётом того, что я много проехала верхом, я не должна

была так устать. Но я совершенно вымотана. Было бы очень заманчиво сразу же, без ужина, отправиться к себе, забраться под одеяло и погрузиться в сон. Но я знаю, что для того, что меня ждёт, мне понадобятся силы.

А что именно меня ждёт?

Я заставляю себя выбросить этот вопрос из головы. Я не знаю, куда направляюсь и что буду делать. Мне нужно быть подальше от дворца – подальше от Себастьяна. Думать об остальном я сейчас не могу. Не могу думать о том, насколько я не готова быть одной в этой незнакомой стране. И уж точно не могу думать, что эти заостренные уши и недавно дарованное бессмертие означают, что я никогда не смогу поехать домой.

Что никогда не вернусь в Элору.

Никогда не смогу навестить сестру.

К стойке неторопливо подходит грузный орк. Он садится рядом со мной. Он выше шести футов ростом, с плоским носом, черными глазами-бусинками и двумя большими нижними зубами, которые загибаются по обе стороны верхней губы. Как и все орки, он массивный и мускулистый, и просто сидя рядом с ним, я уже чувствую себя маленькой и хрупкой. Я опускаю голову, надеясь, что он меня не заметит. Час назад я столкнулась с одним из его сородичей и сейчас совсем не заинтересована в том, чтобы привлекать внимание этого орка.

– Эля? – спрашивает трактирщица, и ее поджатые губы вызывают у него улыбку.

– Да. И поесть. Ну и денек.

Она дергает за ручку крана и наливает ему напиток.

– Правда?

– К нечистым вернулись силы.

Нечистым?

Трактирщица смеется.

– Скажешь тоже.

– Нет, – качает головой он. – Это правда.

Она пожимает плечами.

– Если это значит, что ты снова сможешь причинять им вред, тебя это только порадует. – Судя по ее тону, она так ему и не поверила.

– Я не вру. Ночью в лагере для детей творился кромешный ад. Мелкие ублюдки убили десять моих людей, прежде чем мы поняли, что происходит. Мы восемнадцать часов ждали партию инъекций.

Трактирщица вздрагивает.

– Не представляю, как можно вводить кому-то этот токсин.

– Легко. – Он изображает, как нажимает на поршень шприца.

Она качает головой.

– Мне вводили его во время войны, а я помню, каково это, до сих пор. Тогда мне казалось, что я умерла.

Когда Джалек был пленником в Золотом дворце, ему делали инъекции, которые блокировали его магию. Они об этом говорят? Это вещество и детям вводят?

Когда трактирщица поворачивается ко мне и выгибает бровь, я понимаю, что пялюсь на нее. Я снова опускаю голову.

– Я бы их убивал, – говорит орк, – но приказ есть приказ. Она хочет, чтобы мелкие ублюдки были живы.

Дети.

Он говорит о детях Неблагих в ее лагерях.

Все внутри меня закипает от ярости. Ненавижу их всех. Фейри – лжецы и манипуляторы. Если бы не их жестокость и политические интриги, сейчас я была бы дома с Джас, а не здесь. Я не была бы одна, у меня была бы какая-то цель. Вместо этого мое сердце разбито и я застряла в этом новом бессмертном теле, о котором никогда не просила.