Эта любовь
Шрифт:
Здесь не на что смотреть.
Только одно имя и все.
Я понимаю это и могу приходить сюда уже не плача, без тоски. Я могу ходить по аллеям, чувствовать запах лип, читать другие имена.
Я убираю завядшие цветы, выбрасываю старые горшки, чтобы было видно имя, в это невозможно поверить, но некоторые люди не могут даже подумать, что не нужно закрывать имя цветами, что это может кому-то мешать и нельзя этого делать. Ладно, все это не так уж важно, все-таки это наивность — приносить на кладбище цветы, маленькие камушки, билеты на метро, конфеты, клочки бумаги, свечи. Белый камень покрывает куча мусора. Иногда я ничего не трогаю, а иногда все сразу выбрасываю. На помойку. Я хочу, чтобы на камне не было ничего, только одна фамилия, литературный псевдоним и имя цветка, не надо никаких украшений, всех этих подделок.
Но тем не менее я тоже так делаю. Поддаюсь древней наивности
Я обхожу кладбище, читаю имена и даты, две даты, — рождение, смерть, — смотрю на памятники, надписи. На всю эту тоску, которой я не испытываю. Все эти люди, которые умерли и похоронены, и все те, которые здесь окажутся, а пока живут вокруг кладбища, в городе, любят друг друга, улыбаются, страдают, иногда ведь жить очень больно, каждое утро эти люди просыпаются с болью, пытаются чем-то заниматься в своей жизни, чем, спрашиваю я вас, они ничем не занимаются, они ждут, сами того не зная, дня своей смерти, как избавления, может быть, это ведь никому не известно, они живут в этом городе, заказывают себе выпивку в кафе Монпарнаса, в «Роузбаде», «Селекте» и дальше, в «Клозери де Лила». По вечерам — стаканчик, пианино, старые песни, «Му Way», и еще стаканчик, — все живы, никто не умер, никто не грустит, они любят первого встречного, улыбаются, смеются, хохочут, разговаривают — такова жизнь, все здесь, все поют «Му Way». Никто не умер. В этом и есть колоссальная разница. Непреодолимая. Все достаточно просто. На следующий день снова нужно вставать, продолжать то же самое. Они говорят, никогда больше не следует столько пить, это слишком, но бесполезно. Все они становятся еще беднее. А потом, конечно, никто не может устоять, все возвращаются в те же самые бары, разговаривают с барменами, с этими мужчинами в белых жилетках, они всегда все понимают, достаточно нескольких слов, и ты уже чувствуешь себя лучше.
Я гуляю по аллеям сада на Монпарнасе. Теперь я могу приходить туда, думая о вас или не думая, я иду всегда по одной и той же дороге, одинаковыми шагами. Я иду и вновь поднимаю голову. Я иду совсем ровно, глубже дыша, выхожу за ограду, иду по улице. Я больше не плачу. Я стал кем-то другим без вас. И в то же время я с вами, потому что я пишу вам, потому что я могу и писать для вас.
Я выхожу за ограду кладбища. Я не беру такси. Я могу идти один через весь город вдоль набережных до Трокадеро, иногда я захожу на кладбище Пасси, там все точно так же, везде порядок, все на своих местах, те же могилы, помпезные, обильно украшенные и совсем простые, имена, даты рождения, смерти, и всегда среди них есть новое имя и есть имя, появляющееся вдруг из забвения, потому что я прочитал его. С того самого времени, как я вернулся в Париж, я гуляю по улицам, по широким проспектам, ранним утром, я начинаю удаляться от кладбища, бродить вокруг него, уходя все дальше и дальше, и потом возвращаюсь, я не могу по-другому, я должен следить, хранить это имя.
И потом, к началу 1999 года, я возвращаюсь на улицу Сен-Бенуа, я могу теперь пройти по ней, могу оставаться в своей комнате, она теперь полностью белого цвета, я даже балки заказал выкрасить белым, какая радость больше не видеть этого темного цвета над головой. Я сплю там сначала одну ночь, потом вторую и остаюсь. Я могу теперь снова жить в этой комнате, которую вы мне подарили. И снова заходить в кафе «Флор». Мы вас уже целую вечность не видели, говорят гарсоны в длинных белых передниках. И правда, целую вечность. Три года. Это ничто. Мне нужно было все это время, ничем не заполненное, это отсутствие времени, это ничегонеделание, молчание, главное — не говорить о вас, никому, я не могу произносить вашего имени, я не могу вслух говорить его, никому, и я не хочу ничего слышать, я хочу, чтобы никто никогда не говорил об этом. Об этом нечего говорить. Словно я хочу оставить вас запертой вместе со мной, чтобы еще какое-то время все продолжалось, словно я собираюсь присоединиться к вам в этой могиле, и ищу надежное и безболезненное средство, чтобы убить себя, и не делаю этого. Когда я пью литры и литры вина, когда я выкуриваю по три пачки сигарет в день, когда ничего, совсем ничего не происходит, когда я все больше и больше изматываю себя и тупею, превращаясь в овощ, лежащий на кровати. Я все
Это не все. Почему? Кто вы? Спрашиваю я вас об этом. Что я знаю о вас и что знаете вы обо мне? И что это за история между вами и мной с лета 80-го и еще даже прежде, эти отправленные письма, сотни писем, я сохранила их, некоторые из них восхитительны — вы говорите это годы спустя, вы делаете из них книгу и называете ее «Ян Андреа Штайнер», все это уже всем известно, это вы отдали эту историю своим читателям, всему миру. Почему? Существует только одна и та же история, простая и совсем обычная, одна на всех, всегда одна и та же везде, во всем мире, история с объяснениями в любви, «я тебя люблю» и «ты мне нравишься — какое событие!».
Что еще кроме этого? Правда. И нужно пройти через всю жизнь, и через ложь, через то, как вы писали книги, через любовь друг к другу, вы и я, кого еще можно любить, спрашиваю я вас.
Любите ли вы меня, скажите мне это, это я спрашиваю вас теперь.
Все слова уже давно использованы. Кажется, что говорить уже невозможно. Тем более писать. Едва ли. Да, все это так, я прекращаю писать. Но над тишиной, вокруг тишины, между тишиной и тишиной тем не менее — слова. Я пишу вам несколько слов, пишу письмо, я продолжаю писать его вам, я не могу ничего с собой сделать, вы знаете. Уже несколько месяцев я могу писать вам. Я счастлив от этого, да, это похоже на счастье.
8 марта 1999 года я заказал для вас мессу в церкви Сен-Жермен-де-Пре. Я так захотел. Для себя. И я могу вернуться в это пустое пространство церкви, в которой вы были в последний раз три года назад. Закрытый гроб из светлого дерева.
В нескольких шагах от меня ваше лицо, к которому я боюсь прикоснуться. Вы ничего не можете с этим поделать. Это не может причинить боли, ни вам, ни кому-то другому, ни даже Богу — единственному, кто знает, зачем все это нужно.
Я не делаю того, что мне нравится, не делаю того, что должен, как мне кажется, сделать, не надо так думать, я поступаю соответственно необходимости, которой я сам никогда точно не знаю. Иначе я не приходил бы в сад, не приносил цветов, не заказывал службу, не писал бы писем — ничего не было бы, даже тишины, — только вы и я перед Богом. У нас должно все получиться. Не смейтесь, не говорите, что я берусь за свое, не надо повторять, что я клоун, я знаю это точно так же, как вы. И тем не менее.
Что? Кем бы вы были? Вы скажете это в конце.
Нет. Я не могу вам сказать этого. Я сама точно не знаю этого. Я не уверена.
Мы вместе смотрим на мир, на людей, спрашивая: что делать? Что со всем этим делать, со всеми этими людьми? Мы живем на этой земле вместе с ними, что мы такое? Нам иногда сложно. Иногда мы плачем, иногда мы на грани того, чтобы все бросить, со всем порвать, и с собой, и с вами, и с жизнью. Ничего невозможно понять, все становится для нас непроницаемым. А потом нет, все начинается заново, ничто не прекращается. Я пишу вам. Иногда это получается, иногда во все это веришь, как ребенок. Стоит только взглянуть на кого-то, и веришь, что этот человек вечен. И я смотрю на вас. Я вижу очень ясно ваш взгляд, я читаю книги, книги одного и того же автора.
А вы, что делаете вы? Вы делаете то же, что и я. Вы делаете то же, что делали всегда: вы смотрите на меня. Вы смотрите на мир. Вы занимаетесь только этим. Это очень тяжелое занятие, оно отнимает у вас огромное количество времени, оно вас опустошает, убивает вас. Так не могло продолжаться всегда. Нужно было, чтобы это когда-нибудь прекратилось. И это прекратилось 3 марта 1996 года. В воскресенье.
Я здесь.
Где?
Здесь. И там. Это невозможно.
Нет же, я это знаю. Я не умею как следует сказать вам об этом. Поэтому я пишу вам. Видите?
Да, я вижу. Мы едем в черном автомобиле по дорогам Ивелина, слушая одинокую виолончель Баха, вы узнаете, это та самая музыка, которая звучала, когда по этим же дорогам, как мы сейчас, ехал голубой грузовик. В грузовике едут водитель и женщина, и водитель ничего не понимает из того, что она говорит. Она говорит: мир не должен ждать, когда он исчезнет. Она смеется.
Как любим мы эту музыку, этот грузовик, водитель которого не знает, зачем и куда он едет. Никто не знает, куда он едет. И эта женщина, банальность ее бегства, бегства королевы, вырвавшейся из заключения, мы любим их по-настоящему.